Тайны города N

Наполеон вышел из каюты капитана быстрым шагом, сделав полупоклон в знак благодарности. Теперь он был осмотрительнее, чем ранее – его взгляд то и дело перескакивал от одной детали к другой. Коридор слишком узкий, чтобы двум людям свободно разминуться; стены, покрытые бордовой тканью, плотной, как парусина, но тоньше и вестимо дороже; фонари, всего два – тусклые, как будто специально создавая антураж мистического места. Слишком наигранно и не правдоподобно. Доски пола показались Наполеону весьма знакомыми – именно такие доски использовали для строительства сцены – та же невероятно гладкая фактура, аккуратные спилы. И краска, которая, судя по всему, совсем недавно была положена сверху. Пригнувшись, можно было различить витавший в воздухе, совсем слабый аромат свежей покраски. И потёртости, которые, словно делались специально – то тут, то там открывая на поверхность грязные пятна. Наполеон прошёл дальше, передвигаясь мягко, переступая с носка на пятку, чтобы не вызывать лишнего шума. За массивной дверью, выкрашенной в чёрный, был тот, кого он хотел заставить врасплох своим внезапным появлением, хотя Бонапарту казалось, что Оноре Бальзак будет ждать его и не потому, что слыл мистическим предсказателем, а просто потому что он сам вызвал его этой непонятной запиской. Дверь тихонько приоткрылась, как будто от дуновения сквозняка, бесшумно, открывая полупрозрачную завесу из переливающихся в тусклом свете бусин, они прошуршали, издав мелодичный звон, когда Нап, одернув штору, вошёл. Как и в прошлый раз в комнате пахло смесью благовоний, масел и сушеных трав. Удушливый, противно-сладкий аромат, который вводил в дрёму от нехватки кислорода в лёгких. Уже привычный приступ головокружения – кажется, в тот раз Наполеон лишь парой слов обменялся с Бальзаком, прежде чем пулей вылететь на палубу, так и не пройдя всего коридора. Ему, выросшему в окружении лесов, такой запах был не по душе и лёгкие отчаянно просили свежего воздуха. Перед глазами проплывали разноцветные пятна, и Нап тряхнул головой, прислоняя руку к виску, до боли растирая кожу, тем самым приводя себя в сознание. Бальзак сидел на полу в окружении подушек, саше, раскиданных карт. Кажется, он даже спал на этом самом полу, потому что нигде ничего подобного на кровать не наблюдалось. В комнате, помимо удушливого запаха, был дымно и Наполеон быстро понял от чего он шёл. Предсказатель, до этого склонивший голову над маленьким столиком, где, по-видимому, лежал расклад карт, поднял взгляд на пришедшего. Наполеон, до этого толком не успевший рассмотреть этого человека, сейчас же был удивлён. На вид он мог дать пареньку едва ли не восемнадцать, если бы не совершенно не по годам внимательный взгляд серых глаз и черные волосы, с седыми прядями, как то бывает, когда человек слишком сильно испугался. Бледные пальцы, живущие словно сами по себе, гладили ещё не раскрытые карты. - Я знал, что ты придёшь. – Бесцветный, как будто не живой голос, лишённый эмоций, возвестил это как непреложную истину. - Естественно, ведь это ты подложил эту записку…. – Пальцы предсказателя обхватили кончик карты, а после, красиво извернув запястье, Бальзак продемонстрировал оборот. - Это император и ему предстоял сегодня путь к магу. – И следующая карта была открыта перед Наполеоном. Бальзак поднёс вторую руку, с зажатой в ней трубкой, ко рту, неспешно затягиваясь и пуская тонкой струйкой дым на своего гостя. Наполеон, сам того не желая, случайно вдохнул и весь мир поплыл, веки стали тяжелеть, а глаза непроизвольно закрываться. Голос, лишённый тени эмоций, убаюкивал и не давал сосредоточиться на деталях. - Он идёт мимо разрушенной башни, осквернённой присутствием Дьявола… - монотонно вещал голос. Бонапарт впадал в дрёму со странными видениями пустого города, в котором он жил, через который он шёл совершенно один, среди забитых дверных проёмов и пустых провалов окон. Тишина этого места пугала. Она была не живой, дышащей у самого уха, рождая паранойю, сводящую с ума долгими осмотрами каждого окна, каждого уголка и закутка. Город был родным, но одновременно отчуждённым и далёким, словно, когда-то он был Наполеону дорог, но сейчас стал лишь тенью детских воспоминаний. Он медленно проходил по знакомым улицам то и дело оборачиваясь, вслушиваясь в тишину. Память услужливо нашёптывала ему знакомые звуки голосов, шептала, что вот-вот из-за угла выбежит ребёнок и всё, что он видит окажется сном. Стоп, в ведь это и есть сон… Наполеон очнулся от сильного запаха мяты, смешанной с апельсином, ударившей резко и от того неприятно в нос. Над ним склонился Оноре, всё такой же отстранённый. Он держал ладонь на лбу Бонапарта вместе с тряпкой, коя и источала этот жуткий запах. Кажется, он весь пропах мятой и апельсином, но именно этот свежий, чересчур жгучий аромат дал ему прийти в сознание. - Я прошу прощения, не знал, что на вас столь сильно подействует этот табак. Наполеон скользнул по руке Оноре, замечая, какая она холодная на ощупь, и дальше, пока не наткнулся на ткань пиджака этого человека. Бархат. Отогнав последние остатки дрёмы, резко, даже слишком, Наполеон отдёрнул руку предсказателя. - Вы не цыгане. – Вскочив, слишком быстро для человека парой секунд назад лежащего без сознания, Бонапарт пережил сильный приступ головокружения, хватаясь за стену и, кажется, что-то из висевшего там оказалось на полу - он, в попытке ухватиться за твёрдую поверхность, невзначай сдёрнул пару подвесок, идолов и картин, рухнувших вниз с негромким стуком. - Вы ещё не отошли, вам лучше прилечь. – Бальзак настойчиво тянул его за руку, показывая на подушки, заботливо, однако, в его взгляде, выражении лица, заботливости было ни на грош, а полуопущенные веки предсказателя наталкивали на мысль о том, что он и сам находиться под действием этого самого табака, которым одурманил и Наполеона. - Да, вы правы. – Ни с того, ни с чего, согласился Бонапарт. – Но, думаю, свежий воздух будет мне лечебнее. – Выдав такую же пустую улыбку предсказателю, Нап развернулся и быстрым шагом направился к двери. *** - Это непостижимо! Наполеон и Джек шли по улице к редакции газеты, на ходу громко переговариваясь об увиденном. Точнее, Лондон слушал, пока Нап, в тактичной манере расписывал, что бы он хотел сделать с этим предсказателем и всей командой разом. Туман всё ещё застилал город белёсой пеленой, улицы превратились в нечто сплошь серое, мрачное и особенно тихое – не было слышно привычного гула голосов, детских весёлых криков или, на худой конец, каких бы то ни было шагов. До редакции пришлось добираться почти в слепую – наступал вечер и это снизило видимость почти на минимум. В комнате Джека, над офисом редакции, было весьма уютно. Уголок настоящего творческого человека – так называл это место Наполеон. Кровать, пару шкафов, письменный стол, заваленный бумагами, обрывками газет и письмами. Так же имелось кресло, для единственного гостя, купленное им же, камин, видавший лучшие дни и стена. Нет, не так – Стена. То единственное место в городе, которое пестрило тысячами лиц, фактов, событий. Красные нитки вели от одного лица к другому, фотографии и рисунки местности, так же связанные с теми или иными фактами посредством всё той же нитки. Она была сплошь усеяна метками, записками, понятными только самому Джеку, знаками вопросов – новыми целями. Она была прекрасна, потому что вобрала в себе весь город с его маленькими тайнами, крупными событиями и лицами. Всё было здесь, на ладони перед теми, кто это так скрупулёзно собирал. Наполеон сел в кресло, обращённое в точности на эту стену, привычно проведя по обивке ладонью, доставая спрятанную иголку, что Джек всегда, забывшись, втыкал в сидение. Первый раз, помнится, Бонапарт плюхнулся на своё место, и тут же вскочил, совсем не по аристократически сквозь зубы выматерившись. - Гляди-ка, и я тут теперь присутствую. – Хмыкнул Нап, показывая на фотографию, которую, каким-то чудом, сделали без его ведома. Она находилась почти в самом центре, красуясь рядом с удачным ракурсом самого города. Медноволосый, кареглазый с необычайно взрослым для своих годов взглядом, Наполеон напомнил себе своего отца. Те же выделяющиеся скулы, те же вечно нахмуренные брови. Он и сам не замечал, как хмурился, уже так привыкнув к этому, что расслаблял лицо только во сне. – Серьёзный-то какой. А вот моя невеста выглядит куда лучше. - То же твоя помолвка, ещё бы. В отличии от тебя, Досточка выглядит не в пример счастливее. И поэтому вышла лучше. – Девочка была истинной куклой, рыжеволосой, в веснушках, с задорной улыбкой и очаровательными ямочками на щеках. Прекрасная партия столь завидному жениху. – Естественно. Это ведь не её выдают не по своей воле, она-то, глядишь, на всё согласна, лишь бы попасть в уважаемую семью. – Парировал недовольный Бонапарт. - Зря ты про неё так – ангел во плоти, твоя Досточка. Ни единой грязной тайны – послушная, заботливая девочка. Так, смотри, вышло похоже? – Джек указал на быстрый набросок Сержа и, по чутким Наповым описаниям, Бальзака. Карандаш в руке Лондон держать умел, ещё бы, навострившись рисовать карикатуры, он очень быстро научился набрасывать вполне похожие портреты. - Похоже. Что у тебя, выкладывай. – Наполеон встал, занимаясь заварочным чайничком, пока Джек, раздумывая, стоял перед стеной, намереваясь вплести Сержа в тайны города. И когда же Нап обернулся, то от удивления, чуть не выронил чайник из рук. – Каким таким образом цыгане связаны с пастором…? - Я всё тебе объясню. Помнишь, как пастор объявился у нас? Сколько пустовала церковь и когда ушёл прежний, ты помнишь? – Джек, достав из-под кровати объёмную почтовую коробку для писем, вывалил всё на пол, разбирая газетные вырезки и неудавшиеся фотографии. - Не особенно. А я был в городе в то время? – Наполеон, наконец, поставив чашки перед Джеком и его макулатурой, присел рядом, разглядывая доселе не виданные им материалы. - Был, все мы были. Вот, смотри, старый выпуск. Последняя казнь на главной площади, после которой больше никого никогда не казнили, а тюрьму закрыли более десяти лет назад. Пастор уволился в то же самое время и пропал в неизвестном направлении, что сказано в следующем номере. - И как это всё связано? – Шуршание пожелтевших газет продолжилось и на свет была вынута следующая из серии. - Смотри – через некоторое время после инцидента в город пришёл неизвестный, представившийся только-только выпустившимся из академии пастором Драйзером. Посмотри, как он одет. - Ну-у, - протянул Наполеон, не понимая к чему ведёт Джек. – Старомодная сутана, потёртый чемодан, что тут странного-то. - Да не на очевидное ты смотри! А на ботинки. - Обычные таки ботинки, дешёвые, простые, пасторские, я бы сказал. Никто другой просто бы не стал надевать это старье себе на ноги. – Вконец запутался Бонапарт, не понимая, что от него хотят. - Нап, они новые. И я имею ввиду не слово «модные», а то что он, говоря, цитирую: «Во имя цели служить всевышнему, я прошёл пешком весь путь из столицы…» и далее по списку фразы про воздержание и прочее из самой его первой исповеди. - Может он переоделся… - Ты сам-то в это веришь? – Устав переубеждать друга, откликнулся Джек. – Какой дурак перед городом решит надевать новые ботики. Он что, боялся, что его тут на входе расстреляют? Что бы в могилу да в новом. Даже сутана походная не запылена. Как на праздник одевался. А фото сделано мной случайно, я заприметил нового человека и совершенно случайно у меня был фотоаппарат с собой… - Знаю я твоё «случайно». – Наполеон теперь сам пригляделся к пастору повнимательнее. Тщательно бритый, с уложенными назад светлыми, ещё совсем кроткими волосами. Как будто только-только вышел из дома. – Признаю – это необычно, но при чём тут цыгане? - При том, что я всё успел просмотреть намного тщательнее, мой друг, чем ты, пока Серж вешал мне лапшу на уши про путешествия. Всё абсолютно новое. Ни пылинки, не потертости. Только на полу, что можно сделать при наличии шкурки и глины, для пущей правдоподобности. – Джек достал катушку плотных ниток, вестимо красных, и повязал пастора и Сержа одной линией, ещё одна направилась к Бальзаку. – Что у тебя. - Всё тоже самое. Кроме этого странного предсказателя. Он что-то курил и меня потянуло в дрёму. Ты же знаешь, что я не верю в байки про магию и призраков и прочие штучки, так вот, мне приснился этот город, только там не было абсолютно ничего. То есть, я хотел сказать, что он был такой…старый и заброшенный. Ну, знаешь, дома с забитыми окнами и дверьми, тишина… Помню, что проходил у дома Гюго и свернул в переулок, который оканчивается тем странным домом. – Наполеона передёрнуло от воспоминаний о городе, еле заметно, потому что на миг, холод, который витал в том месте, из ниоткуда просочился и сюда, сгребая его в свои объятия, но так же быстро отступив, как только на него внимательно уставились янтарные глаза Джека. - Заброшенный дом на краю города? – Необычно серьёзно спросил Лондон, судорожно роясь среди фотографий. – Завтра мы срочно посетим это место. – Перед Наполеоном опустился подробный план дома. *** Дом был настолько старый, что казался старше самого города. Ветхий, двухэтажный наполовину каменный, на вторую деревянный. Сколько себя помнили жители – в этом доме никто не жил с давних пор – и не понятно почему. Если взять в руки инструменты, то можно было заменить сгнившие доски, оттереть мох от камня, отмыть стёкла и прибраться внутри. Хотя, покрытый мхом и зарослями вокруг, домик выглядел достаточно уютным местом, однако его стремились обходить. Задний дворик давно зарос высокими ивами, а маленький прудик природного происхождения, затянуло ряской и тиной, превратив его в болото, кое распространяло вокруг себя запах гнили. Джек и Наполеон договорились встретиться близ дома рано утром, в тихую прогуливая службу – не было смысла ходить на очередную проповедь лже-падре. Не страдающий пунктуальностью Бонапарт подошёл чуть позже, чем вовсю зевающий Джек, копавшийся до поздней ночи в своих бумагах, а после, поспав буквально пару часов, к утренней разноске газет заканчивающий тираж. Работа не терпела отлагательств, и хоть в газете не было упомянуто ни слова о странностях новоприбывших, в копилке вопросов за ночь накопилось достаточно. Они не знали, что найдут в этом доме, да и найдут ли что-то вообще, помимо пыли и паутины. К счастью для них обоих – горожане исправно посещали церковь и никто не мог видеть, как двое не самых незаметных мужчин ломом отдирали доски с двери заброшенного здания. Внутри оказалось так же пыльно, как они себе представляли. Затхлый запах, смешанный с болотным и запахом плесени, вызывал тошноту, подкатывающую к горлу комом, не дающим нормально сглотнуть. Стены давили со всех сторон, а от ветра, что разогнал туман, дом, казалось вздрагивал, скрипя полусгнившими половицами и не давая своим гостям ни минуты, чтобы расслабиться. Тайна окутывала это строение до самого его основания. Если бы не пыль, паутина и прочие «прелести» заброшенного дома – ничего не говорило бы, что его оставили по доброй воле. Было ощущение, что человек, когда-то живший здесь, покинул это место в спешке, или же ушёл, буквально на пару минут, не зная что не вернётся. На это намекали вещи, что обычно лежат на своих собственных местах – уложенные так, чтобы вернувшись напомнить о себе. Энциклопедия трав на туалетном столике в прихожей. Не вымытые тарелки, сложенные неаккуратным рядком на столе, засохшие цветы в вазе на подоконнике, незаселённая постель и наскоро снятые вещи на ней. Ощущение недосказанности и недоделанности. Два этажа, четыре комнаты и подвал. Джек и Наполеон разделились, чтобы искать улики – хоть что-то, что могло натолкнуть на мысль о том, что это место как-то связано с таинственными цыганами и пастором. Бонапарт, славившийся своей упорностью в поиске того, что его интересует, направился наверх, дабы просмотреть на превратившиеся временем в труху вещи, надеясь найти личный дневник владелицы. На втором этаже оказалась спальня и туалетная комната – именно по ним Нап понял, что здесь жила именно девушка. Кровать с балдахином, очаровательные (когда-то были) занавесочки, простыни с рюшами, а так же обилие флакончиков на комоде с помутневшим зеркалом. Все фото, что находил Наполеон были слишком старыми, жёлтыми и нечёткими – время не пожалело их. Но, одна фотография сохранилась идеально – она стояла под стеклом багетной рамки и это её во многом спасло. Бонапарт, не медля, вытащил её из под пыльного стекла, предвкушая хоть что-то интересное и, приглядевшись, сглотнул, быстро пряча находку за пазуху – во внутренний карман. Его пальцы натолкнулись на вещицу, что занимала место там, куда Нап собирался положить фотографию… Джеку повезло меньше – в подвале были груды старья, сгнившего от времени, бесполезного и вызывающего столбы пыли, как только Лондон пробовал их ворошить. Замучившись от постоянного чихания, слезливости и затруднённого дыхания, он ни с чем поднялся к Наполеону, застав его стоящим столбом возле комода. В его руках висело две одинаковых серёжки, больше напоминающих переплетение тонких нитей, однако не тронутых временем – аккуратная работа ювелира, превратившего металл в прекрасное творение, скорее всего безумно дорогое, но интересовала Наполеона совсем не стоимость. - Не знал, что ты так падок на побрякушки. – Заинтересованно высказался Джек, уже прицениваясь – сколько возьмут за серьги в лавке старьёвщика. - Тут такое дело… Эту серёжку я нашёл здесь, а эту я вчера снял со стены предсказателя. Они совершенно одинаковы. - Ты стащил у цыган серёжку? Так, стоп, второй здесь не оказалось, как я понимаю, а судя по узору, - намётанный взгляд журналиста живо определил металл, - это делалось в единственном экземпляре и, кажется, автор нам оставил свою печать. - Остальное я осмотрел – здесь искать больше нечего, давай поищем более светлое место и… лупа я так полагаю у тебя с собой? - А то. *** Ювелир в городе был один, однако, друзья решили для начала сами разглядеть печатку, что была почти невидна из-за помутневшего металла. Лупа и свет не помогали от слова «вообще», поэтому, решившись, они прошествовали в ювелирную лавку, что находилась в квартале от этого места. Совершенно забыв, что большинство горожан находились на службе. Но, к их пущему удивлению, не смотря на ранее время, занятое церковью, лавка была открыта и внутри показался дряхлый по виду старик, который любовно чистил мягкой тканью изделия, готовые для продажи. - Добрый день, господин Кихот. – Вежливо поздоровался Наполеон, рассматривая старика – уже достаточно давно его практически никто не видел – Дон не выходил из своего дома по состоянию здоровья, однако, его сын исправно вёл дела магазинчика и слыл достаточно почтенным человеком. - О, Наполеон и Джек, рад вас увидать наконец! – Всплеснул руками моментально оживившийся ювелир, провожая гостей в комнатку за прилавок. Передвигался он с помощью палки, руки, раньше делавшие удивительные творения, немилосердно тряслись, но это не мешало ему угостить своих посетителей чаем, аккуратно налив тот в чашки. Как и любой мастер, он умел забывать о своём недуге, сосредотачиваясь на том, что он делает. - Мы по делу, и, по всей видимости, к вам. – Рассевшись вокруг невысокого столика, в очень уютные образцы мебели, гости переглянулись между собой и Наполеон вытащил свою находку из кармана. – Прощу прощения, вы не узнаёте эти серёжки. Печатка мастера слишком плохо видна и мы не смогли разглядеть изготовителя. Дон с осторожностью взял украшение в руки, сощурившись и перенеся их под свет полуоткрытого окна. После, добродушность старика, как рукой сняло, он напряжённо посмотрел на Наполеона, а после минуты молчания, совладав с эмоциями, всё таки принял решение рассказать: - Эти серёжки изготовил я для госпожи Цезарии. А точнее для её мужа – твоего отца. Он пожелал изготовить самое прекрасное украшение своей жене в честь рождения их сына. - Стоп. – Наполеон зарыл пальцы в свои волосы, конкретно не понимая, о чём ведётся речь. – У отца была одна жена – и она моя мать. - Нет, госпожа Гамелия – вторая жена Максима. – Джек поражённо молчал, пока старик раскрывал ту тайну о которой, главный осведомитель всея города не знал ничего - Эта женщина. – Бонапарт достал из кармана старинную фотографию, - Это и есть Цезария? Теперь всё вставало на свои места – маленький кусочек головоломки был собран. На фотографии, что нашёл Нап в доме, была изображена молодая пара – его отец, ещё совсем юный и красивая женщина с прямым и ясным взглядом смотревшая в камеру. Они держались за руки и, похоже, были крепко влюблены друг в друга. На это указывало и то, как они старались невзначай оказаться ближе, чем того требовали приличия. - Да, это госпожа Цезария. – Кивнул старик, рождая всё новые вопросы в голове обоих друзей. *** Выйдя из лавки, Наполеон стал рассуждать вслух, молчаливому, что было редкостью, Джеку, строя свои догадки, насчёт тайны его семьи. - Если у отца и этой Цезарии был сын, значит, где-то у меня есть сводный брат, которого либо отправили куда-то из города, либо отдали в другую семью, у меня есть ещё один вариант… - У Максима был только один сын, Наполеон. – Внезапно перебил его Джек, а на удивлённый и непонимающий взгляд друга продолжил свою мысль: - Твой отец не того поля ягода, чтобы бросать своего собственного ребёнка в руки судьбе. Даже если бы брак удачным не был, или же распался по какой-либо причине, то смысла скрывать сына, о котором все знали, не было. Тем более, вы уважаемая семья и такой поступок не одобрили бы все, безо всякого сомнения. А если принять во внимание тот факт, что ты родился двадцать пять лет назад, а я проверял по данным, что ты был единственным сыном Максима, то Цезария не пропала. - Ты хочешь сказать… - Твою мать казнили на главной площади.