Когда я умирал

      Парк был едва освещён уличным фонарём, находящимся в нескольких ярдах от скамейки. Дженсен глубоко вздохнул. Даже в этот поздний час Нью-Йорк оставался верным своей репутации города, который никогда не спит. В десять часов вечера жизнь всё ещё бурлила и пульсировала в Центральном парке, дорожки были переполнены, хотя солнце зашло уже час назад. Гравий шуршал под ногами прогуливающихся или куда-то спешащих людей. Среди них были бизнесмены, идущие домой после долгого рабочего дня, дворники, бродящие по парку и собирающие мусор, который сотни, возможно, и тысячи людей оставили после себя на этом небольшом зелёном островке посреди одного из самых больших городов мира. В нескольких ярдах от него под деревом прикорнул бездомный, одной рукой по-прежнему прижимая к своему боку собаку.       Можно было сказать, что сейчас в парке было более-менее спокойно, и Дженсен снова вздохнул, наслаждаясь тем, что никто ему здесь не помешает. Он сможет просто посидеть здесь один, ни о чём не думая.       Лист, сухой и багряный, оторвался от клёна и был подхвачен тёплым вечерним ветерком. Он приземлился на бедро Дженсена, и тот рассеянно взял его в руку, повертел и бросил на землю.       Дженсен – один из тех бизнесменов, возвращающихся с работы домой. Он часто останавливался посидеть на скамейке и подумать, особенно когда погода была хорошая и тёплая, как сегодняшним вечером.       Это одна из немногих вещей, которая давала ему не только душевное спокойствие, но и помогала оставаться в своём уме. Давала ему надежду на то, что он сможет пережить ещё один день. Надежда – слишком громкое слово для Дженсена, слово, которое он практически не использовал. Лучше не станет никогда. Он точно знал.       Он наклонился вперёд и посмотрел вниз на землю. На земле, пока ещё не подобранный дворником, валялся пустой пакет от конфет. Пакет, подхваченный неожиданным порывом ветра, коснулся ноги Дженсена. Как Дженсен и опасался, он оказался в новом видении.       Пакет с конфетами выхватили из рук маленького, тощего мальчишки лет десяти и бросили на землю. Малыш испуганно проследил за падающим пакетом и посмотрел на руку, протянутую к нему другим мальчиком, стоящим позади и выбившим из его рук пакет с карамельками. Он был больше, крупнее и без зазрения совести издевался над мальчиком, который был меньше и младше его.       – Видишь, Портер, вот что бывает, когда подлизываешься к мистеру Джонсу. И что ты теперь скажешь, а, когда его нет здесь, чтобы тебя защитить?       Хулиган сильно толкнул малыша, и когда мальчишка упал лицом на посыпанную гравием дорожку, стащил его рюкзак с плеч. Спокойствие, с которым мальчик – Портер – отреагировал на тычок, заставило Дженсена подумать, что это был не первый раз, когда над ним издевался обидчик.       Он просто поднял на него взгляд и прикусил нижнюю губу. Маленькие ладошки погрузились в гравий. Твердые острые камни, безусловно, впивались в его ладони, доставляя мальчику боль. Но он просто ждал и не проронил ни слова.       Хулиган злобно рассмеялся, дразня малыша:       – Ты собираешь разреветься и пожаловаться на меня, да? Или побежишь домой к своей мамочке? – он посмотрел на рюкзак в своих руках и затем швырнул его в голову Портера, который свалился на землю с воем. – Конечно, не побежишь, потому что ты слабак, – добавил мальчик и потянулся вниз за пакетом с конфетами, открыл его и, оглядевшись вокруг и убедившись, что никто не видит, запихнул полные пригоршни карамелек в задние карманы брюк Портера, а остальное – тому в рот. Обидчик с силой пытался впихнуть в рот конфеты, а бедный Портер изо всех сил старался свой рот не открыть. Но хулиган оказался сильнее.       Видение исчезло, и Дженсен застонал.       После видения осталось неприятное ощущение. После видений всегда так. Но у него бывали видения и похуже.       В этом и заключалась проблема Центрального парка. Дженсену нравилось здесь. Нравилось ощущение того, что он мог дышать свободно свежим воздухом под деревьями. Но парк был хранителем слишком многих историй. Дженсен потерял счёт тому, сколько раз он бродил вдоль пруда и неожиданно погружался в видение того, как девушку затаскивали в кусты, или насиловали два парня, или как бездомного избивали и грабили во сне.       Его дар, да, точно, дар, больше смахивающий на чёртово проклятие, появился, когда он был подростком, просто из ниоткуда. Он сумел скрыть это от своей семьи, опасаясь того, что они отправят его к психоаналитику или подумают, что он сошёл с ума. Будто психоаналитик смог бы избавить его от этого чёртового дара.       Своё первое видение он увидел в автобусе, дома, в Техасе. Это был его первый день в старшей школе, и он ехал из школы в Ричардсоне домой на школьном автобусе.       В его первую поездку на школьном автобусе, если быть точным. Дженсен полагал, что, возможно, волнение в сочетании с половым созреванием и хрен знает чем ещё в тот день могли спровоцировать появление посткогниции.       И без какого-либо предупреждения Дженсен увидел разозлённого отца, входящего в практически пустой автобус.       Дымящийся от гнева и очевидного разочарования мужчина схватил своего сына за воротник его рубашки и влепил пощёчину. Один, два, три раза. Сильно. Дженсен вздрагивал с каждым громким звуком удара руки по щеке бедного мальчика. Он хотел крикнуть на мужчину, чтобы тот прекратил бить своего сына, но не смог пошевелить ни единым мускулом в своём теле. Он был приклеен к своему сидению или, точнее сказать, завис над происходящим.       Когда он пришёл в себя и понял, что этого никогда не происходило, что автобус всё ещё гудел от смеха ребят, сидящих рядом с ним, и что ни одного разозлённого родителя в поле зрения не было, Дженсен понял, что у него было видение. И далеко не последнее.       С тех пор видения с ним случались постоянно, только со временем становились всё более и более жестокими.       В хорошие дни Дженсен видел малыша, которому в задние карманы штанов запихали карамельки.       Хотя были и другие. Ужасные дни, гораздо хуже. Дженсен до сих пор живо помнил своё первое видение убийства – женщины, лет тридцати, которую свалил на землю преступник в маске. Она была одета в ярко-красное пальто, вероятно, модное в восьмидесятые, её светлые волосы кудрявились после химзавивки. Мужчина сел на неё сверху, сорвал дорогие украшения с шеи, ушей и пальцев и бросил их в её сумочку. Она пыталась отбиваться, звала на помощь, звала полицию, хоть кого-нибудь, а он продолжал зажимать ей рот, приставив нож к горлу. Пригрозив шепотом, что если она не будет молчать, он заставит её заткнуться уже по-другому. После этого женщина перестала звать на помощь. Потом он руками шарил по её одежде в поисках карманов, в которых бы могло заваляться немного денег, а она попыталась врезать ему по яйцам. Зря она это сделала, очень зря. В конце концов, парень перерезал ей горло острым ножом.       Дженсен стоял всего в нескольких футах, невидимый для них и не в состоянии помочь, видя, как женщина истекала кровью, как кровь фонтаном пульсировала из её перерезанного горла. Он видел, как погас свет в её глазах, как закрылись веки. А вор в то время со всех сил бросился прочь.       Когда Дженсен вынырнул из видения, первое, что он сделал, – налил себе виски из отцовского бара. Ему было только семнадцать. И Дженсену казалось, что кто-то специально толкнул его в мясорубку и бросил без помощи, покалеченного и потрёпанного. Сказать, что Дженсен ощущал себя хреново, – это ничего не сказать.       Но это видение дало ему чётко понять одну вещь, одно правило – он никогда не знал, когда эти преступления произошли. И не был в силах помочь полиции найти преступников.       Горько вздохнув, Дженсен заставил себя встать со скамейки и пройти ещё несколько кварталов до своей квартиры на Верхнем Вестсайде. Он мог бы поехать на метро, но это была ещё одна причина, делавшая его жизнь в Нью-Йорке невообразимо тяжёлой. Практически каждая ручка, каждое сидение в вагоне метро хранило плохое воспоминание: Дженсен уже нагляделся их вдоволь. Подростки, избивающие взрослого, но беспомощного мужчину. Крупный парень в маске, сжавший руки на горле женщины среднего возраста так, что она не могла кричать, пока он вырывал сумочку из её рук. Парнишка, которого головой ударили о поручень какие-то хулиганы, чтобы вырвать его школьную сумку и разбросать её содержимое по всему вагону.       Поэтому если у него было свободное время, он предпочитал потратить час, чтобы пройтись пешком с работы до дома, не пользуясь метро. Дженсен поднялся вдоль по Восьмой Авеню к Централ Парк Вест, повернул налево на Девяностой, невидяще уставившись перед собой и рассеянно переставляя ноги. Люди, мимо которых он проходил, не обращали на него внимания, словно его там вообще не было. Так же, как и в его видениях.       Вдали Дженсен мог различить огни Нью-Джерси, отражающиеся в водах реки Гудзон. Тем не менее нью-йоркские фонари и освещённые окна небоскребов были слишком яркими, и ничего кроме туманных очертаний на другом берегу разглядеть было нельзя.       Вообще-то Дженсен не очень общительный человек. Всему остальному он предпочитал в одиночестве проводить время в своей квартире, но сейчас он чувствовал себя как никогда одиноким.       Вес на своих плечах тащил Дженсена вниз, и знакомый спазм в желудке не смог уменьшить его страданий. Он даже не мог точно определить, что именно на него давило сверху с такой силой. Может, тот факт, что у него никогда не было серьёзных отношений. Или тот факт, что, похоже, ничего в скором времени так и не изменится. Или тот факт, что он до сих пор ходил по улицам, а не, плюнув на всё, спрыгнул с моста в Ист-Ривер в надежде на то, что ему дадут утонуть.       Ему действительно нужно выпить.       Ещё раз тяжело вздохнув, Дженсен повернул за угол Вест-энд-авеню, практически дойдя до своего дома. То есть не совсем своего дома: его квартира находилась на втором этаже здания. Пройтись по ступенькам до входной двери, открыть её, а затем подняться на второй этаж – слишком много усилий пришлось приложить для этого Дженсену.       Он всегда мог бы вернуться назад. Гудзон не так далеко. Да и Ист-Ривер тоже.       Но опять же, всегда был шанс, что он выживет после прыжка, его вытащат из воды, и ему придётся рассказать своим родителям и брату с сестрой, почему он это сделал.       Они не особо много знали о том, какую жизнь вёл Дженсен в Нью-Йорке. Что он бы мог им сказать, когда они позвонят ему из Техаса? Что он держится из последних сил, чтобы не закончить это бесконечное мучение пулей в висок? Да, точно, это именно то, о чём ты скажешь матери в следующий её звонок.       Есть только несколько вещей и несколько человек, о которых Дженсен беспокоился. И его семья входила в это число, даже если они и жили так далеко.       Первое, что он сделал, перешагнув порог квартиры, так это направился в спальню. На прикроватной тумбочке стояла бутылка Джека Дэниелса, больше чем наполовину полная – и это не просто иронично – Дженсен планировал сегодня её распить до конца. В противном случае он не смог бы заснуть и проспать свои положенные три беспокойных часа.       Не включая свет, он плюхнулся в кресло. Горлышко бутылки уже было прижато к его губам. Дженсен сделал несколько больших глотков. Жжение алкоголя в горле было таким привычным, и внезапно оно вернуло его к реальности. Закашлявшись, Дженсен поставил бутылку на стол.       Дженсен по привычке выдвинул верхний ящик своего рабочего стола, засунул руку вовнутрь и коснулся вещи, спрятанной под бумагами. Холодный твёрдый металл коснулся пальцев, обхвативших рукоятку, и вздох, тяжёлый и напряжённый, вырвался из уст Дженсена, когда он поднял оружие. Взвесив его руке, Дженсен проверил наличие патронов в барабане. Это был классический револьвер фирмы Кольт, подаренный ему много лет назад отцом перед переездом в Нью-Йорк. Дженсен до сих пор слышал его голос в своей голове:       – Ты должен быть в состоянии защитить себя, сынок. Нью-Йорк – опасный город.       Но этот город никогда жесток к Дженсену не был.