Русская матрёшка

      «Жемчуг» шёл без остановок, потребляя запасённый в Англии уголь. Прошло несколько однообразных дней.       Россия встретила нас дождём и промозглой погодой. Балтийское море недружелюбно штормило, осыпая одежду мелкой солёной пылью. Широко расставив ноги, я стоял на носу корабля и изучал в морской бинокль узкую синеватую полоску берега, покрытую густой таинственной дымкой. Положительно ничего интересного! Влажный воздух и тяжелые клубы тумана вдали напомнили мне о моей Родине. Создавалось впечатление, что я не покидал Англию.       Мы прибывали в Кронштадт. Умело маневрируя среди различных судов, крейсер на малом ходу вошёл в порт. «Жемчуг» дал протяжный гудок, приветствуя родную гавань. Ему вторило несколько военных судов, стоящих на рейде.       Вестовой матрос вынес на палубу мои вещи. Их было немного: чемодан, скрипка в футляре, с которой я не смог расстаться, дорожный плед. Я и господин Бельский попрощались с офицерами и остальным экипажем и по трапу сошли на берег.       Мы оглядели причал, но не увидели автомобиля, который должен был доставить нас к стоянке дирижабля. Бельский недовольно нахмурился, но не выказал признаков удивления.       - Прошу извинить, мистер Холмс, - не смутившись, сказал посол, - пройдемте в сторону верфи. Возможно, машина дипломатического корпуса ожидает нас там.       Ветер завывал неясным гулом, который напоминал человеческие голоса, поэтому идти под этим пронизывающим напором было нелегко. Вскоре мы услышали звук автомобильного рожка: он настойчиво пытался перекричать неистовство ветра. Когда мы повернули за угол тёмного здания с обрушившейся крышей, нашим взорам предстала следующая картина.       Несколько сотен рабочих верфи громко выкрикивали какие-то призывы, звучали русские фамилии: из-за ветра я не смог разобрать и слова. В руках люди держали плакаты. На них я прочёл: «Восьмичасовой рабочий день!», «Мы не рабы!», «Увеличьте расценки! Уменьшите штрафы!», «Требуем отменить ночные смены!». Сквозь толпу людей в прокопченных куртках и стоптанных башмаках пытался проехать черный автомобиль с флажком дипломатического корпуса, но забастовщики, напирая на него и сдваивая ряды, не давали машине дорогу. Шофёр яростно сигналил и в бешенстве тряс кулаком в крагах, не забывая выкрикивать ругательства, но и эти меры не позволили машине продвинуться с места хотя бы на дюйм.       - Проклятье! – теперь ругался уже Бельский. – Прошу извинить, мистер Холмс! Демонстранты… Где же господин Кошко? Он обещал Вас встретить и ввести в курс дела!       Мы поставили вещи на мостовую и подождали какое-то время, вглядываясь в стекла автомобиля. Толпа шла уверенным, спокойным шагом, приближаясь к нам, и было бы благоразумнее отойти в сторону. Однако, внезапно мистер Бельский бросил взгляд поверх кепок, фуражек и платков, схватил меня за рукав плаща и отрывисто кинул несколько слов по-английски:       - Пожалуй, нам стоит поспешить!       В эту же минуту рабочие испуганно закричали и, расталкивая друг друга, побросав плакаты и транспаранты, бросились в рассыпную. Позади скопления людей я увидел отряд всадников с шашками наголо. Возможно, знаменитые русские казаки?       - Сем-ё-ё-н! – протяжно крикнул господин Бельский усатому шофёру, для ясности своих намерений взмахнув тростью.       Автомобиль, наконец, получил полную свободу голоса и передвижения, чем и не преминул воспользоваться: посигналив в рожок, машина подъехала к нам. Это был современный «Руссо-Балт» на мягких шинах, на его капоте ветер безжалостно трепал флажок русско-английской дипломатической миссии.       Шофёр выскочил из открытой кабины, отсалютовал мне и Бельскому и быстро погрузил багаж. Передо мной Сергей Александрович распахнул правую дверь машины, и без промедления я оказался в безопасности автомобиля. Бельский затратил несколько секунд на обход кузова и, прикрывая голову от дождя папкой с бумагами, юркнул на место позади шофёра.       - Трогай, братец, - распорядился посол, но шофёр, не дожидаясь приказа, дал полный газ. Мы торопливо покидали верфь, становящуюся очагом бушующей людской бури.        "Разойдитесь по домам!", "Соблюдайте порядок!" - были слышны властные команды офицера полиции. Всадники, грозно размахивая шашками, не пускали их в ход, предпочитая наносить удары плётками-нагайками по спинам и головам рабочих. Тогда бастующие осмелели: из мостовой ножами и кусками корабельной стали рабочие выковыряли булыжники, полетевшие в коней, а плакаты превратились в палки и дубинки. Бунтовщики оборонялись дровами, ржавыми корабельными тросами и даже кипятком. Я видел, как женщина в платке показалась в окне второго этажа здания и выплеснула чайник, полный кипящей воды, на полицейского. Ошпаренный закричал и дико вращал безумными глазами от боли, а его лошадь жалостливо заржала.       Толпа возмущённо гудела, словно рой встревоженных пчёл, но оказывала сопротивление. Полилась первая кровь: я стал невольным свидетелем, как всадник зло ударил плёткой по лицу какую-то женщину, а рабочий, вступившийся за жертву, выбил обидчика из седла сильным ударом металлического прута. Полицейский неуклюже схватился за повод лошади, но, потеряв равновесие, застрял в стременах и получил второй, смертельный удар по голове. Белоснежная фуражка густо окрасилась кровью и покатилась под копытами коней и ногами сражающихся, пачкаясь в грязи мостовой, пока не упокоилась в мутной луже с радужными пятнами бензина.       «Какое бессмысленное и беспощадное насилие!» - ошеломленно подумал я, проследив взглядом за головным убором полицейского.       - Гони-ка, любезный! – приказал русский посол и, заметив, с какими чувствами я смотрел на противоборствующих сторон, бесцеремонно задёрнул шторы на окнах автомобиля.       Во мне смешалась вся гамма эмоций: жалость, непонимание, потрясение, любопытство и, одновременно, удивление этой жестокостью русских людей, которые ещё какой-то час назад представлялись мне добрыми и радушными людьми…       «Неужели всё в этой странной стране так противоречиво?»       Заметив, что шнурок на моем ботинке развязался, я наклонился, чтобы привести обувь в порядок. В ту же секунду над ухом раздался звонкий треск, а по спине меня ударило что-то тяжелое. Обжигающие льдинки автомобильного стекла впились в шерстяную ткань пальто. Я обернулся: огромный камень с острыми гранями попал в окно машины дипломатического корпуса. Ещё бы немного и, боюсь, мой доктор тоже совершил бы путешествие в Россию для… моего опознания.       Бельский громко выругался, на этот раз даже не извинился, но сурово нахмурился и предложил мне свой платок - остановить кровь на небольшой ране на шее.       Доставать осколки стекла из пальто на ходу было небезопасно (машину трясло и подбрасывало), поэтому я одел дорожный пиджак, шарф и тёплую кепку – в окно дул северный ветер, забрасывая колючие брызги дождя.       Настроение вмиг испортилось, и я почувствовал, что уже начинаю скучать по старой-доброй Англии и другу - доктору Уотсону. Всю дорогу до стоянки дирижабля я молчал, господин Бельский чувствовал понятную неловкость от произошедшего инцидента, а шофёр Семён оказался словоохотлив и щедро делился новостями, хотя я с трудом разбирал его речь:       - А що скло?.. Добре, що живий. Господь береже, стало бути! - Семён перекрестился правой рукой, но только не так, как это принято у нас, а по-другому - справа налево (я запомнил и эту деталь). - Ось що я вам скажу, панове, люди страйкують вже другий день. Вимагають адже небагато: замовлення на флот дали, так і получку дай за роботу. Япошки вона як розперезалися. Щоб їм пусто було! А Цар… (прим. 4).       - Послушай-ка, братец, куда ты нас везёшь? - Бельский недовольно постучал тростью по плечу седоусого мужчины и, когда тот перестал пополнять мой лексический запас новыми словами, продолжил, - Семён, у дирижабля нас должен был встретить господин Кошко…       - Ах, старий дурень, забув! (прим. 5) – шофёр хлопнул себя по лбу, машину подбросило на очередном ухабе, он вновь схватился за руль обеими руками, но на относительно ровном участке, снял фуражку с острыми клиньями и вытряхнул из-под подкладки сложенную записку.       «Растяпа!» - читалось во взгляде хладнокровного русского посла.       Сергей Александрович пробежал текст глазами и протянул его мне. Я прочёл:       «Добрый день, господа. Вызван в связи с чрезвычайным происшествием в Петербург. Встретимся в столице. Забастовка в Кронштадтской верфи делает передвижение на дирижабле небезопасным, рабочие в любую минуту могут примкнуть к толпе бунтовщиков. Сёмен доставит Вас по нужному адресу. А.Ф.К.»       Наш автомобиль, все реже подпрыгивая на мягких шинах, очевидно, приближался к столице. Вдалеке блестел шпиль Петропавловской крепости, я видел ряды боевых кораблей в гавани, с интересом вслушивался в русскую речь, когда мы проезжали какой-то рынок. И вот мы уже ехали по широкой и длинной улице – Невскому проспекту.

Запись от 17 августа 1904 г.

«И вот я в России! В колыбели Русской Империи – в городе Санкт-Петербурге! Крупнейшем городе мира после Лондона и Парижа. Петербург поразил меня своей величественной архитектурой, чистыми и зелеными улицами. А воздух? Разве можно сравнить здешний приятный морской воздух с лондонским смогом? По главной улице города прогуливаются статные офицеры и дамы, (последних мой друг назвал бы обворожительными), слуги в сапогах гармошками и крестьяне в лаптях, городовые с шашками и пузатые купцы: жизнь, как и в любой другой столице, кипит здесь ключом…. Но, пожалуй, не стоит долго останавливаться на достопримечательностях города. Меня тревожит дело государственной важности, и уже сегодня я смогу приступить к разгадке этой тайны…"       Автомобиль русско-английской миссии остановился у огромного вытянутого здания из красного кирпича в четыре этажа. Шофёр Семён козырнул и выгрузил наш багаж, русский посол пожал мне руку, автомобиль тронулся и въехал в арку дипломатической миссии. Я же был обрадован и удивлён, когда прочёл вывеску на русском: «Гостиница «Англия». Я улыбнулся и с нетерпением ждал встречи со своим другом. Да, именно так, и пусть не обидится на меня мой дорогой Уотсон за эти слова!» Я ухмыльнулся и, поставив точку, принялся разбирать свой небольшой багаж в номере.