Ворон ворону глаз не выклюет

      Крик Элли Белл уничтожил хрупкую иллюзию порядка в Дарнелле.              Никто больше не танцевал на помостах, не развлекался уличными конкурсами, не радовал себя на ярмарках. Ещё минуту назад люди пытались насладиться хоть толикой счастья, несмотря на все беды, а теперь вцепились друг в друга, как заклятые враги. То же самое произошло в крепости Багортт, деревне Форменн… во дворце Хоррусов столетия назад. Сколько ещё городов и поселений Левиафаны осквернили своим безумием за те годы, что Скорбящий палач безнаказанно топчет земли Тормандалла?              — Они там чё, все бурой погибельки объелись ли чё ли? — Крыс перегнулся через парапет крыши квадрианской академии. — Сегодня Крысу в супе попалась вилочковая кость с обломанной левой частью. Знал же, что к беде! Лучше бы в убежище сидел, как Гаруспик говорил.              — Ты в следующий раз будь осторожней с супом. Так и Дикая Кэйшес из мёртвых восстанет.              Виктор окинул взглядом панораму гибнущего Дарнелла. Интересно, как отреагировал бы Хейд? «Я всегда знал, что это город озлобленных психов, просто они устали притворяться», — и, разумеется, скорчил кривую ухмылку.              В академии Виктора больше ничего не держало. Он ушёл через главный ход, не таясь. Можно было остаться на балконе — наблюдать из первых рядов, как Дарнелл сбрасывает праздничную шелуху и рвёт себя на части, но не в его привычках оставаться зрителем. Бражники ползали по плечам, трепетали их маслянистые крылья. Рой всё ещё слишком мал.              «Ненадолго», — пообещал Виктор сам себе.              Под его сапогами хрустели разбросанные по земле карамельные рыбки. Осколки сахарного янтаря смешались с грязью и кровью; символ прошлого Дарнелла, когда-то небольшой рыбацкой деревушки, повторил его судьбу в настоящем. Дымная мгла окутала улицы. Со всех сторон доносились вопли, хохот, визг и мольбы о помощи. Виктор шёл на звук, но встречал только мёртвые тела.              Вскоре нашлись и те, кто оставил после себя дорогу из трупов — толпа обезумевших музыкантов. Скрипки, флейты и трубы превратились в дубинки, ритм их ударов стал новой музыкой на опустевших улицах. Следом за ними шла парочка айрхе. Они взбирались на фонари, спускали топливо в бутылки, скручивали фитили из окровавленных лоскутов — одежды убитых, растоптанных, забытых.              Там, где проходила эта свора, всё полыхало от пожаров. Огонь — серьёзный враг, с ним приходилось считаться. Виктор затаился за прилавком со сладостями, наблюдая и бегло просчитывая варианты. За его спиной послышались знакомые шаги.              — Ты чё, драться с ними надумал? — тихо сказал Крыс. — Слухай, не будь, как Этан. Он мнил себя непобедимым горным медведем, пока тэ его не грохнул. Дак тэ тоже не бессмертный!              — Весь город сейчас — наш враг. Хочешь ты того или нет, но нам придётся прорубать себе путь до убежища.              — Знаешь, чё делает охотник, когда его окружает стая волков? — горец вцепился в локоть Виктора, чтобы тот и думать не смел дёрнуться, пока не дослушает до конца. — Пугает их. В бабках Крыса водилась Эхийя из рода Койрхов. В ней текла кровь дейхе. Она своих сыновей в жертву принесла, чтоб защитить поселение от энлодов. Черти ей послушными псами были. И она шепнула, как эту шельму приструнить.              Крыс сунул руку под замызганный кейп и вытащил идол. Над ним основательно поработали: нетопыриные крылья изрезали вязью угловатых символов, а черепок обвязали красной нитью, продетой сквозь глазницы и под выпирающими клыками — будто намордник нацепили. Тварь, заключённую в этом куске дерева, и правда лучше держать на привязи.              — Много с ним возился, — сказал парень не без самодовольства. — Хочется глянуть, чё вышло.              А Виктор почти поверил, что Крыс за него беспокоился. Он качнул головой в сторону озверевших музыкантов — давай, мол, покажи себя. В тот же миг Крыс переменился: взгляд его потяжелел, опустились уголки губ, а между бровей залегла морщина; лицо не юноши, но старца. Даже голос прозвучал скрипуче, сдавленно, когда с языка слетели незнакомые слова. Древесина вмиг почернела, а глазницы черепа засияли алым.              — Токо напугать, ясно? — Крыс щёлкнул идол по носу и выбил из него кусочек тьмы. Та приняла облик летучей мыши и вцепилась коготками в своё убежище, да ещё зарычала недовольно. Но стоило горцу цыкнуть — тварь сразу же затихла.              Как чёрт стал таким послушным? Виктор следил за каждым движением, но не смог разгадать, в чём секрет. В нитках и символах? В древних словах исчезнувшего народа? Крыс с важным видом ответил:              — Бабка Эхийя вытрясла из чёрта его имя. А имя — оно большую власть даёт, если знать, как им пользоваться так да.              «Видимо, мне повезло», — с тоской усмехнулся Виктор. Из живых никто не знает его настоящее имя, да и какое оно — его имя? Мальчишки, запертого в собственном доме наедине с голосами прошлого? Или женщины, которая даже после смерти не захотела выпустить дочь из своей хватки? Хорошо, что ему дали новое, и этим третьим именем можно было отгородиться от остальных двух.              Чёрт стёк на мостовую клубами дыма, его эфемерная плоть слилась с грязью и дождевыми лужами. Алый отблеск мелькнул дальше по улице, у трупа мужчины — очередная жертва поджигателей, которую подловили на пороге дома. Кровь растеклась ореолом вокруг пробитой головы, и никто из Левиафанов не заметил, как она стала чернее угля.              Рядом с покойником танцевал музыкант в горчично-жёлтом костюме, размахивая окровавленной трубой. Бездумно уставившись в небо, он драл горло криками: «Смотри на меня! Говори со мной! Спой мне!» — скорее бред сумасшедшего, чем осознанная речь. Крики оборвались, когда его вдруг схватили за лодыжку. С неожиданной силой и упорством оживший труп повалил музыканта на землю, а грязные, не успевшие окоченеть пальцы залезли внутрь распахнутого в крике рта.              — Пой-кричи! Пой-кричи! Громче! Громче! — смеялся мертвец, пока музыкант выл от боли и пытался вырваться.              Виктор отвёл взгляд. Хватило вопля и жуткого хруста, чтобы вообразить, как одержимый труп разорвал своему убийце рот. А вот Крыс даже не моргнул. Доволен он был, или шокирован — сложно сказать по его застывшему лицу. Всё закончилось быстро: музыканты трусливо разбежались, и только айрхе, не мешкая, швырнули в уже два мёртвых тела бутылки с огнём.              Удивительное существо этот чёрт: жестокое, дикое, растерявшее всю человечность. А ещё жадное — вместо того, чтобы вернуться к хозяину, оно поползло дальше по улицам, вынюхивая новые оболочки для своих забав. Он жаждал ещё больше крови, ещё больше смертей. Виктор хорошо помнил этот неутомимый голод.              Но охота длилась недолго. Крыс поднял с земли камень и дважды треснул им по идолу. Дымная тень мигом вернулась в темницу из дерева, взвизгивая побитой псиной.              — Когда чёрт ещё человеком был, его насмерть треснули булыжником по башке. Кто-то близкий треснул. Обидно ему было, больно, до сих пор больно. Крыс напоминает ему это мгновение до смерти. Чёрт боится и прячется. Всё просто! — и горец развёл руками, словно объяснил очевидное.              На взгляд Виктора, всё было далеко не «просто». Однако он слушал и мотал на ус — вдруг пригодится. Крыс мог бы и дальше с умным видом делиться мудростью предков, но что-то заставило его насторожиться, принюхаться. Резкий выпад рукой, и он схватил пустоту.              — Колется. Чё-то Курьерское — воняет, как от тэно. Смотри, — Крыс протянул руку. — Крыс не видит, но чует. А тэ видишь.              Виктор прищурился. Немного концентрации хватило, чтобы зыбкая граница между видимым и сокрытым дрогнула, распалась. В ловушке из пальцев замер бражник. Огромные, причудливо-волнистые крылья едва подрагивали, и от малейшего движения чешуйки переливались всеми оттенками красного. Золотые, обведённые чёрной каймой «глаза» смотрели на Виктора с капелькой осуждения.              Использовать бражника как шпиона — хитро, хитро. Кто из Курьеров до такого додумался? Шепнув: «Я кое-что попробую», Виктор сжал в ладонях кулак Крыса. Посланники Двуглавого могут принести такую боль, что разум меркнет — он никогда не забудет свои первые дни в плену. Почему бы не передать эту муку другому? А бражник станет наводкой на хозяина.              По сигналу Крыс раскрыл ладонь. Мотылёк плавно взмахнул огромными крыльями, и ветер подхватил его, закружил, как сорванный с дерева лист. Он пролетел через всю ярмарочную площадь, прямо над битым стеклом, растоптанными рыбками и цветными лентами, пока не скрылся за статуей Поющей девы рядом с академией. Прижав вольт к груди, Виктор мысленно послал рой по следу. Осталось представить, как крылья бражников обращаются в острые лезвия, и… Раздался вскрик.              «Неужели сработало?» — Виктор переглянулся с не менее удивлённым Крысом, и они вместе рванули в сторону звука.              Таинственным наблюдателем оказалась женщина. Привалившись плечом к постаменту Девы, она сгорбилась, как от удара под рёбра. Её лицо скрывала широкополая шляпка, украшенная пёстрыми крыльями дятла. Остриё палаша коснулось её подбородка, вынуждая поднять голову. Из-под шляпы показались глубокие синие глаза, как цветы горечавки, и на смуглом лице они сверкали ещё ярче.              Карамия. Только её тут не хватало.              — Хах, подловил, — усмехнулась она. Голос звучал легко, даже весело. — Неплохо для новичка. Но в следующий раз отыщи хотя бы волосок своей цели, если правда хочешь ей навредить.              В день праздника Карамия разоделась в столичные вычурности — ажурные перчатки, белоснежную блузу с расшитым бисером воротом, да юбку из блестящего, чёрного шёлка. Волосы заплела в две простые косы, да перевязала их алыми лентами, как это заведено у степных народов. Даже в мелочах полукровка нарочно подчёркивала свою двойственность.              — Что вы здесь забыли? — Виктор сильнее вжал лезвие в её горло. Ещё чуть-чуть — и порежет. Тонкая линия крови живописно смотрелась бы на кофейной коже. Будто услышав его мысли, Карамия хмыкнула и с вызовом вскинула подбородок чуть выше, открыв в вороте блузы изящную шею.              — Следила за тобой, очевидно же. Я надеялась, что ты воспользуешься шансом встретиться со своей подружкой Ирмой, но ты просто выполнил заказ. Какая скука.              — С чего вы взяли, что я захочу её видеть?              — Некоторые из нас уверены, что вы с Ирмой убили Сиршу. Я тоже так думала, пока не начала за тобой следить. Нет, ты скорее безыскусно её прирезал бы, — Карамия опустила голову, признавая свою ошибку. Крылья на шляпе хищно встопорщились.              — А что Гаруспик? Он знает о ваших подозрениях?              — Ему хватает забот. Мы любим Гаруспика, но он слишком стар и зациклен на прошлом, чтобы здраво смотреть на некоторые вещи. Раньше Ирма была полезна, как свой человек в тылу Хранителей, но она заигралась. Предала всех, кого могла, а раз от неё больше нет пользы — мусор надо убирать.              — «Любовь», пфех! Неуважение, вот чё это. Если считаешь вожака слабым — убей и займи его место. Или уйди в другую стаю, но не позорь своим непослушанием, — Крыс упёр руки в бока. Из-за свисающего с плеч кейпа он выглядел как нахохлившийся тетерев. — Вали отсюда, пока Крыс не решил выдать Гаруспику тэнад дурь!              — Какой сердитый, — с умилением сказала Карамия. — Нет уж, не могу я уйти — боюсь. Радуга хочет поглотить меня. Неужели вы не видите? — Она обвела взглядом озадаченных Виктора и Крыса, прежде чем вздохнуть: — И как два слепца смогли меня поймать?..              — Безумная баба, — прямо заявил Крыс, а сам глянул мельком на затянутое тучами небо.              — Не безумнее тебя, козлёнок. Я многое вижу, и твой прицеп тоже. Весь цветными лентами окутан, как чучело Весёлой Бабы — так и хочется поджечь.              — Неужели вы в полном отчаянии, раз просите о помощи у «синемундирной швали»? — холодно спросил Виктор.              — Так ты синюю шкуру сбросил, чего мне на тебя злиться? — Карамия плавно скользнула кончиками пальцев по клинку, от острия к рукояти. — Ты теперь свой. Наш. А со своими — и разговор другой. Не веришь? Я ведь всегда искренна — и в ненависти, и в любви.              — Так и я скажу со всей искренностью, — Виктор склонился к ней, чувствуя аромат духов, лёгкий и будоражащий — не время об этом думать! — и отчеканил: — Сами разбирайтесь со своей радугой.              Несколько долгих секунд Карамия всматривалась в его лицо и вдруг потянулась к сумочке. Это она зря. Виктор с силой боднул её плечом и вжал в мраморный постамент. Шляпка сбилась набок, но Карамия не спешила её поправлять. Только рассмеялась:              — Тише, тише. Не наврежу. Хочу показать тебе, каким я вижу мир.              — По-вашему, я совсем идиот?              — Поделюсь ещё одним секретом: у меня есть твои волосы и капля крови, — Карамия медленно вынула из сумки воскового человечка. — Так я тебя и нашла. Как видишь, если бы хотела — давно могла навредить.              Виктор вырвал куклу из её рук. Прислушался к куску воска — и ощутил слабый отклик, словно эхо.              — В вашей сумке может лежать ещё с десяток таких штук, — он придавил Карамию взглядом. Всем видом намекал, что лучше той сознаться сразу.              — Можешь обыскать меня, если не веришь, — Карамия развела руки и слегка качнула бёдрами. — Только вот, — её взгляд скользнул в сторону Крыса, — не при свидетелях.              Крыс презрительно фыркнул, но ничего не сказал.              — Несколько ночей я засыпала с прядью твоих волос под языком, но пламя обжигало меня и не давало смотреть сны. Даже сейчас в твоих зрачках отражается горящий особняк. Вот что откроет тебе взор — огонь. Хотя бы попробуй. Можешь прямо на вольте, — Карамия с намёком щёлкнула зажигалкой. — То, что сейчас творится вокруг, мне в худших кошмарах не снилось — и я не о беспорядках.              От близости тепла по восковому телу куклы медленно потекли капли. Они слегка обжигали кожу, когда касались пальцев Виктора, и тут же застывали хрупкой коркой. Пламя разгорелось ярче, и вскоре обнажился стержень вольта: скученная в жгут тряпица, испачканная кровью. Дымная струйка дрогнула от порыва ветра и закрутилась в спираль, как ус огромного мотылька.              Виктор поднял куклу к небу. Огонёк стал глазком замочной скважины, через которую он увидел всё, о чём говорила полукровка. Тучи испестрили разноцветные полосы, как прожилки на мраморной плите. Лоскутами света они тянулись к земле, струились между фонарными столбами и вывесками, скользили по черепице крыш, пробирались в окна. Оплетали Дарнелл, как щупальца гигантского спрута.              Глаза Виктора распахнулись, и в них отразилось око. Исполинское, неподвижное, с лиловой радужкой и ослепляюще-белым зрачком, заменившим солнце. Покоясь в объятиях световых щупалец, оно взирало на город с высоты небес. Это было то самое око из воспоминаний Кэйшес. То самое око, что захватило все стены города. То самое око, что Виктор увидел впервые ещё в доме родителей много лет назад.              — Ну? Чё застыл? Баба не такая уж безумная ли чё ли? — голос Крыса звучал словно в отдалении.              От вольта остался воск на пальцах, но Виктор так и стоял, задрав голову, даже когда небо потеряло все краски. Хотелось обвинить Карамию, что та его одурманила — но нет, она тут была ни при чём. Усилием воли он заставил себя опустить взгляд. Содрав с руки восковую корочку, Виктор втоптал её в грязь, пока ничего не осталось.              — Теперь ты готов меня слушать? — Карамия невинно склонила голову набок. — Помоги мне вернуться в убежище. Пожалуйста. В одиночку нас легко изловят.              Виктор молча кивнул. Какой смысл в мелких дрязгах, когда над ними нависла столь грозная сила? Тут уж правда — лишь бы живым до убежища добраться да спрятаться на самом дне. Виктор закрыл ладонью лицо, но во тьме силуэт злобного ока стал отчётливее.              «Спрятаться? Я? Неужели это мои мысли? Пусть тварь сама забьётся в страхе туда, откуда она вылезла», — и он вышвырнул наваждение из головы.              Так Карамия присоединилась к их маленькой компании. Польза от неё была немалая: вместе с Крысом она выискивала безопасный путь, пока Виктор прикрывал их тыл. Пару раз Карамия замедлялась у мёртвых тел; глаза её блестели, но не от жалости.              — Если тронете хоть одну душу — до убежища пойдёте без меня.              Предупреждение Виктора прозвучало достаточно серьёзно и угрожающе, чтобы поумерить жадность полукровки. Неужели она и правда боялась остаться без защиты? А ведь казалось поначалу, что это очередная уловка.              Неприятностей всё равно их нашли.              Мост между Ахероном и Паясой напоминал поле битвы. Всюду стояли заслоны из лавок, омнибусов и прочего хлама, вповалку лежали трупы полицейских и гражданских. Кто из погибших был культистом, а кто жертвой — уже не разобрать в мешанине бражников. Но в том, что именно Левиафаны праздновали на мосту свою победу, сомневаться не приходилось.              Как кошка с полуживой мышью, толпа играла с пленницей: хватала её за волосы и руки, по земле тащила к фонарю, стоящему на самом видном месте — на вершине арочного моста. Адепт Духовного судии лихо залез на перила. Его грузная фигура, облачённая в зелёное одеяние, теперь возвышалась над жертвой и шумной сворой. Тот, кто должен был вести людей по пути Законов, сейчас кричал в исступлении:              — Корона на голове Аргеллов — петля на горле Тормандалла! Смерть тени императрицы, смерть её оружию, выкованному в крови невинных людей! Истребим же врагов народа, братья и сёстры!              Толпа кричала, толпа ликовала. На шее женщины затянули петлю.              Палаш Адды тускло сверкнул, когда выскользнул из ножен, и его отблеск привлёк внимание адепта. Тот указал пальцем в сторону Виктора, что быстрым шагом приближался к мосту:              — Вот он, убийца, чудовище, губитель мировых законов! Враг не только народа — всего человечества!              Крики тут же затихли. Люди одновременно повернули головы в сторону наступающей угрозы. Спустя миг они рванули с места, как спущенные с цепи гончие. Бородатый докер, размалёванный клоун, краснощёкий торгаш, разодетая девица — очень скоро вереница лиц смазалась для Виктора в однородное чернильное пятно. Крики и стоны не смогли заглушить шепотки бражников. Они шипели: «Режь быстрее, ещё быстрее, сломи их, растопчи их!» — и Виктор послушно исполнил приказ.              Мало. Всё равно мало! Голод так легко не заглушить.              И тут сбоку мелькнуло новое пятно, сине-красное — то был расшитый вязью горских символов кейп. Тряпка притягивала к себе внимание, но поспеть за ней взглядом оказалось непросто. Хозяина кейпа венчал козлиный череп с дугообразными рогами, столь огромными, что они могли бы пронзить глаз радужной твари, следящей за ними с небес.              Достойный соперник. Щедрая жертва.              Звякнуло лезвие меча о топор. Горный козёл — невероятно быстрый и свирепый зверь, но с каждым ударом Виктор всё лучше понимал, каким будет его следующей шаг. Выпад — и на кейпе остался длинный порез. Козёл упал на колени. Свежая кровь потекла на мостовую, ещё сильнее дразня бражников. Но едва Виктор замахнулся для смертельного удара, как в него самого метнули костяной шип. В точке между ключицей и плечом обожгло огнём, и сразу же его сменил холод, нещадный, как на верхушках гор Синего Хребта. Виктор застыл, будто его заковало льдом, козлу осталось только напрыгнуть на него и разбить вдребезги своими чудовищными рогами.              Кровавая пелена рассеялась. Мир потускнел, а над Виктором нависли однотонные выцветшие облака. Не пошевелиться. Он даже не почувствовал тяжести Крыса, когда тот плюхнулся ему на живот и приставил к горлу лезвие топора. Где только им разжился? Отобрал у кого-то из Левиафанов?              — Полегчало?              — Да, — сипло отозвался Виктор. Язык стал чужим, непослушным. — Спа… сибо.              — Ещё раз кинешься на Крыса — горло перегрызу, — предупредил Крыс, и только тогда вынул из Виктора шип.              Лёд треснул. Наконец можно было вдохнуть полной грудью.              Женщина, над которой едва не учинили самосуд, каким-то чудом пережила и бойню — съёжилась за фонарным столбом, как за стволом дуба во время бури. Виктор заметил её не сразу, лишь когда Карамия опустилась на колени рядом с ней и негромко спросила, может ли та идти. Несчастной крепко досталось. Левый глаз заплыл, светлые волосы извалялись в грязи до такой степени, что напоминали паклю, а большой палец на руке опух, как при вывихе. Рукав платья лоскутом сбился у локтя, обнажив крепкие, жилистые мышцы — такие не натренировать вознёй с пяльцами и кастрюлями.              Виктор набросил на плечи женщины своё пальто, чем заслужил вымученную улыбку: «Какой галантный юноша, напоминаете моего супруга в молодости». Удивительное спокойствие для человека, которого только что волокли по мосту и собирались повесить под крики изуверов.              — Вы одна? Где-нибудь рядом есть ваши друзья? — спросила Карамия.              — Я уже не знаю, кто мне друг, а кто враг, — незнакомка слегка шепелявила из-за выбитых зубов. Она обвела мутным взглядом трупы вокруг себя. Виктор тоже огляделся, но ничего не испытал от вида изрезанных тел — они всё ещё казались ему безликими пятнами. — Сволочи, какие же сволочи… Мы пытались защитить мирных, но они сами ударили нам в спину… Всех убили, а надо мной решили поглумиться.              — Только потому, что вы — одна из «теней императрицы»? — спросил Виктор прямо. Глупо делать вид, что он не слышал крики адепта. Среди мертвецов, кстати, не нашлось приметное зелёное одеяние. Обидно, если левиафановский пастух умудрился сбежать, но где его теперь искать?              — Лучше зовите меня Филин. — Гвардеец сплюнула кровь. — И не переживайте из-за моего статуса. Сегодня я с большей охотой доверюсь беззаконнику, чем квадрианцу, который хочет меня повесить.              — А я рад протянуть руку любому, кто ещё не на стороне Левиафанов, — и Виктор действительно подал ладонь, помогая Филин встать. — Лучше нам убраться с моста, пока не подтянулся остальной сброд.              На берегу Паясы как раз стояло здание почтамта — угрюмое, серое, пережившее парочку столетий. Виктор первым шагнул внутрь, не убирая меч в ножны. Просторный приёмный зал встретил его прохладой и эхом собственных шагов. Над головой высился стеклянный купол, рассечённый белыми рёбрами фрамуг, за которыми медленно проплывали облака. В почтамте не было ничего, кроме писем, а значит, вряд ли Левиафаны им заинтересуются.              Осторожно держа Филин под локоть, Карамия подвела её к кольцу из дубовых стоек операционистов. Высокие столы напоминали крепостные стены, а в центре возвышался «донжон» — квадратный столб с циферблатом на каждой стороне. Синхронное тиканье преследовало Виктора в самых дальних уголках, пока он осматривался и заранее прикидывал, через какой ход можно сбежать, или, наоборот, ожидать гостей. Взгляд скользил по окнам и дверям, пока не зацепился за плакат. Лицо Хейда висело на доске объявлений вместе с ещё парочкой особо разыскиваемых преступников.              — Знаю, что… — голос Филин дрогнул, когда Карамия неосторожно сдавила опухший палец, забинтовывая ей руку позабытым кем-то шарфом, — …что я уже обязана вам жизнью, и всё же прошу о помощи. Как гвардеец я теперь бесполезна, но как мать я должна спасти своего сына. Говорят, вы, беззаконники, ищете людей лучше собак. Это правда?              — Думаю, я смогу отыскать след, но мне понадобятся ваши волосы и кровь. Связь матери и ребёнка — особая, по своему опыту знаю, — Карамия приложила ладонь к животу, туго стянутому корсетом.              Филин сжала брошку на груди — рубиновый ромб в золотой оправе, — и кивнула со всей решимостью. Сверкнул отблеск ножа, когда Карамия одним движением срезала с её головы светлую прядь. Ещё один взмах, и следом она отрезала лоскут с рукава, пропитавшийся кровью.              Вновь воцарилась тишина. Монотонное тиканье всё сильнее довило Виктору на нервы. Ещё недавно их звук вряд ли замечал хоть кто-то: обычно в почтамте всегда гудели голоса посетителей, приходили и уходили почтальоны, курьеры скрипели ручками, пока заполняли накладные, шипели трубы пневмопочты, щёлкали компостеры. В пепельницах остались окурки, на стойке валялись марочные листы, небрежно смятые, будто кто-то минуту назад в спешке вытащил их из кармана. На подоконнике лежала забытая помада — завёрнутый в шёлковую бумагу карандаш из воска. Словно люди были здесь мгновение назад, но их стёрли, как пыль с фотокарточки.              Виктор остановился у питьевого фонтана и склонился над раковиной; хотелось смочить горло, заодно привести мысли в порядок. Его взгляд невольно скользнул вверх — и застыл. С маленького мутного зеркала на него смотрел незнакомец. Обострившиеся черты лица придали ему хищный вид, а опасный блеск в глазах инстинктивно вызывал настороженность. Всего за пару часов маска праздного гражданина, сшитая на скорую руку для заказа в академии, расползлась и стекла с Виктора, как воск с вольта.              Рука медленно стёрла со щеки багровые разводы. Если добавить немного огня, не сползёт ли с Виктора ещё один слой?              На краю стойки, рядом с пепельницей, лежал спичечный коробок — весь смятый и полупустой. Виктор чиркнул головкой о шершавый бок и поднял спичку на уровень глаз. Огонёк дрожал от его дыхания, как живой. Черенок успел истлеть, пока Виктор боролся с сомнениями: а точно ли он хочет увидеть то, что скрыто за пламенем?              Тут же чиркнула вторая спичка. На миг в стекле отразилась женщина — златовласая, уже в годах. Её благородную красоту исказила сеть тонких трещин, как на разбитом зеркале. Вместо глаз — два чёрных провала, Виктор словно потерял кусочек души, когда заглянул в них. Голоса из прошлой жизни обрушились на него оглушающим гвалтом: крики и проклятья ещё юной матери, успокаивающий баритон айрхе-дворецкого, шепотки остальной прислуги, смех важных господ на званых вечерах, но громче всего слышалось постукивание трости — размеренное, как тиканье часов.              Спичка упала на дно фонтана и потухла с коротким шипением. Наваждение исчезло. Голоса тоже.              Виктор закрыл глаза, лишь бы не видеть своё поганое отражение, и плеснул на лицо воду: холодную, с едва уловимым запахом ржавчины. Вот так, значит, выглядит голод мертвеца? Недуг, с которым ему никто не поможет. Виктор оказался в замкнутом круге: чтобы выжить в буре, поднятой Скорбящим палачом, ему нужны ведовские силы, но каждый раз, как он проливает кровь, происходит… затмение. Вот на что похожи эти приступы, когда он становится зверем, а всё живое — дичью.              Скорее бы найти убийцу Софии. Не отпускало чувство, что у Виктора осталось не так много времени, прежде чем жуткое лицо из отражения заменит его собственное. Но это потом. А сейчас он должен загладить вину перед Крысом.              Горец устроился под стойкой, как пёс в будке. Обложившись листами с пёстрыми марками, он отклеивал одну за другой, облизывал их и лепил куда попало. Парочка Губернаторских дворцов гордо красовались на рукояти топора, Астральная башня центральной библиотеки кое-как приклеилась к носку сапога, и теперь Крыс пытался выложить узор на кейпе, но марки плохо держались на ворсистых шерстяных нитях.              Виктор опустился рядом, стараясь не делать резких движений.              — Ты в порядке?              На это Крыс покачал головой и пробубнил:              — Предки всё ещё недовольны. Земля всё ещё не лечит. Больно, — Он развёл в стороны полы кейпа. Палаш рассёк и вязаный жилет, и тело под ним — кровавая полоса тянулась от правого плеча к животу. Крыс тут же закутался обратно, не дав себя осмотреть повнимательнее. — Дедуля Многорукий хорошо повеселился. Но лучше вам больше не встречаться.              На плечо Крыса ушло столько времени, мазей и компрессов, глупо было надеяться, что с раной на груди случится чудо ведовское, и она исчезнет сама по себе. В лечебницу сейчас соваться — гиблое дело, а вот аптеку найти стоило.              — Потерпи немного, и я залечу тебя так, что здоровее прежнего станешь, — улыбнулся Виктор и положил ладонь Крысу на плечо. Тот рассеянно кивнул и зарылся носом в шарф, как зверёк в норку. Видеть мальчишку таким притихшим было невыносимо, особенно зная, что сам во всём виноват.              Пока горец не выгонял Виктора из своего убежища, тот посидел рядом ещё немного. Отсюда было удобно следить за их новой знакомой. Со стороны и не скажешь, что Филин из Чёрной гвардии: обычная миловидная женщина средних лет, такую ожидаешь увидеть скорее в приёмной бюро добрых услуг, чем в мундире. Знал ли её Якоб? А она — его? Любопытство так и подначивало спросить, но Виктор опасался, что если упомянет имя предателя, то это проведёт между ним и Филин черту.              Карамия полностью сосредоточилась на лепке. Воск неохотно согревался от тепла ладоней, но с каждой минутой очертаниями всё больше напоминал человечка.              — Вы давно видели сына? Может, он сейчас с отцом? — спросила она, не отрываясь от своего занятия.              — Мой супруг… — Филин вдруг замялась и нервно поправила волосы. — Он на работе. Всегда на работе, даже на праздниках. С Артемием... тоже всё непросто. Я и сегодня-то не отдыхала, а его искала. Но вместо сына нашла толпу безумцев. Похоже, слухи не врали. Дух Дикой Кэйшес и правда возродился из пепла… — Она вздохнула. — Простите мой лепет. До сих пор не могу прийти в себя.              Последние штрихи — и простенький вольт готов. Карамия прижала его к груди и прикрыла глаза. Пока тянулись минуты напряжённого ожидания, Филин нервно мяла подол платья, как нищенка, что боится услышать отказ в милостыне. Чем дольше Виктор смотрел на этот фарс, тем меньше ему нравилась идея с фигуркой. Помощь, сочувствие, участие — всё это было маской; уж кто-кто, а полукровка не способна на бескорыстие. Но спорить бесполезно. Стоило Карамии заявить, что у неё получилось нащупать связь, как взгляд Филин прояснился, а на губах расцвела улыбка. Она услышала то, что хотела: мальчик жив.              У моста вновь стало неспокойно. Когда Виктор подошёл ближе к окнам, он заметил на побережье множество силуэтов, над которыми кружились маслянистые бражники. Лучше им уходить через чёрный ход, да поскорее. Карамия возглавила их небольшую группу: шла уверенно, без колебаний, словно её вели за руку — но куда?              — Не знал, что у вас есть ребёнок. Как его зовут? — негромко спросил Виктор.              Карамия обернулась через плечо и одарила игривой улыбкой.              — Мы ещё не так близки, чтобы делиться сокровенным. Но ты можешь это исправить.              Нарочно ведь подначивает, уводит от ответа. Явно что-то задумала. Но кому поверит Филин? Женщине, которая стала для неё последней надеждой, или угрюмому псу с мечом?              Карамия замерла на перекрёстке. Ветер играл с перьями на её широкополой шляпке, пока она, не мигая, всматривалась в дома вокруг — хибары с перекошенными дверями, облупленными ставнями, и торчащими из крыш ржавыми трубами. В подобном месте можно найти только неприятности.              — Ваш сын где-то рядом.              — Что тут мог забыть мальчишка? — Виктор стиснул рукоять палаша.              — Может, Артемий убежал сюда, когда начались беспорядки, — Филин с тревогой оглядывалась, словно ожидая, что сын выйдет к ней из-за ближайшего угла. — Здесь безопасней, чем рядом с главными улицами. Сама его этому учила…              Карамия подошла ближе к Виктору. Пальцы скользнули по его руке — мягко и мимолётно.              — Рядом много щупалец — ты знаешь, о чём я, — тихо сказала Карамия и кивнула в сторону одного из переулков. — Осмотритесь с козлёнком. Гости нам не нужны. Если мне не будут мешать, то я быстро со всем закончу.              Это были не пустые слова: неподалёку, над черепичными крышами, взвился новый столп дыма. И никак не угадаешь, какая улица загорится следующей. Рой бражников затрепетал — они чувствовали близость Левиафанов, их нетерпение передалось и Виктору. Крыс тоже поигрывал топором в руках, готовый огреть им червивых ублюдков.              — Токо не лезь в драку. По глазам вижу: опять сорвёшься, — сказал Крыс, пока они шли в сторону всё новых и новых дымовых столпов. Несмотря на грубый тон, выглядел он встревоженным.              — И что такого в моих глазах?              — Когда кровь льётся, у тэно зрачок сужается, как у больного. Сразу лютым становишься чё да. Держи своих чертей в узде, — горец постучал пальцем по виску. — Крыс не всегда будет рядом, чтоб мозги вправить.              Что тут скажешь в своё оправдание? Но не прятаться же Виктору за спиной парня. Да ещё раненого! Мигом завязался спор, кому из них доверить «зачистку» — но грохот выстрела заставил их заткнуться. Не успело стихнуть эхо, как прогремел ещё один. И выстрелы звучали не впереди, а у перекрёстка, где они разошлись с Карамией и Филин всего несколько минут назад.              Переглянувшись, Виктор с Крысом рванули обратно. Обострённый слух уловил шум в одном из домов — грохот от падения, дробь шагов. Разогнавшись как следует, Виктор перемахнул через перекошенный забор, шаг — и он уже в оконном проёме, чудом не распоров штаны о торчащие из рамы осколки. В носу тут же засвербело от тяжёлого запаха плесени. Шторы так задубели от пыли и сырости, что почти не шевельнулись, когда Виктор спрыгнул на пол. В комнате, которая когда-то была гостиной, он увидел только маленький камин с прогоревшими углями и полусгнивший стол.              Куда бежать дальше? Кого спасать?              За стенкой послышались глухие, сдавленные хрипы. Виктор распахнул дверь в тесную кухню и бегло осмотрелся. Грязные половицы под его ногами напоминали море, по которому плавал косяк янтарных рыб — они высыпались из миски, упавшей вместе со столом. Среди леденцов корчилась Филин. Её собственные пальцы вцепились в горло, душили с такой силой, что побелели костяшки. Она сама была как выброшенная на берег рыба, судорожно хватающая воздух побледневшими губами.              Виктор кинулся на помощь, но всей его силы не хватило, чтобы оторвать руки Филин от её горла. Позади заскрипели половицы — Крыс, хромая, подошёл ближе и опустился на колени. Плюнув на обе ладони, он потёр их и вцепился в нечто невидимое над задыхающейся женщиной. Руки его дрожали от напряжения, как у рыбака, тянущего сеть из глубины моря.              — Путы на крови. Не разорвать. Останови степную суку!              Рой разлетелся по дому, за миг ощупал каждый угол, каждую расщелину. Вскоре Виктор почувствовал их зов — на втором этаже билось два сердца. Едва он поднялся на верхнюю ступень лестницы, как мимо пролетела дверь, вырванная с мясом из косяка. С грохотом она ударилась о стену, подняв в воздух облако пыли и мелких щепок.              Следом раздался крик, тонкий и пронзительный:              — Не обижай меня!              Рванув на звук, Виктор оказался на пороге спальни. Он успел увидеть, как Карамия в одно движение, без видимых усилий, подхватила кровать за основание и отшвырнула в сторону. Старые доски мелко задрожали под ногами, эта дрожь разошлась по дому волной, словно пульс. От прежней лукавой модницы не осталось и следа. В её взгляде читалась сосредоточенность хищника, лишённого жалости. Карамия нашла свою добычу.              — В этот раз ты меня не одурачишь, маленькая лгунья.              В угол комнаты забилась девочка. Совсем крошечная, её легко было принять за кучу давно забытой ветоши. Лишённая последнего убежища, она сжалась, как улитка, и прикрылась единственным щитом — куклой. Игрушка выглядела убого: безглазая, с выцветшими нитяными косичками и кривым швом вместо рта. Но Виктор её узнал. У Лийсы, маленькой ведуньи из мельницы, была такая же. Та пряталась за куклой, вот и не вышло сразу признать её по шраму, что делил лицо пополам.              — Стойте! — рявкнул Виктор. — Какого чёрта вы тут устроили!              Карамия замерла в полушаге от девочки. Изящно обернулась через плечо и посмотрела на Виктора с ленцой, будто делала большое одолжение.              — Выполняю свой долг — избавляюсь от наших врагов.              Внизу, в этот самый миг, умирала Филин. Виктор оказался рядом с Карамией быстрее, чем та успела бы моргнуть, схватил за предплечье и с силой швырнул к стене, подальше от ребёнка. Сжал тонкое запястье, вынуждая бросить вольт. Послышался тихий хруст, но Карамия и бровью не повела. Разве что чуть-чуть, игриво.              — Бросьте куклу!              — А ты попроси ласково.              Виктор процедил сквозь зубы:              — Пожалуйста.              В ответ Карамия очаровательно улыбнулась и разжала пальцы. Вольт бесшумно упал им под ноги.              — А теперь, — голос Виктора мигом растерял даже слабое подобие на «ласку», — вы уберётесь отсюда, пока я не проломил вашей головой стену.              — Умоляю, не глупи. Ты же только начал мне нравиться. Сам подумай: нельзя оставлять гвардейца в живых. Едва смута в Дарнелле утихнет, и наши лица развесят на каждом столбе. А за этим чудовищем, — Карамия кивнула в сторону девочки, — я охочусь давно. Оно угрожает всем Курьерам, а я сделаю всё возможное, чтобы защитить свою семью. Как видишь, я могу убить двух птиц одним камнем.              Виктор невольно скосил взгляд на Лийсу. Та дрожала, как овечий хвост, маленькая и совершенно беззащитная. Девочка была необычной, это правда. Но чудовищем?              — Так и знала, — усмехнулась Карамия. — У тебя духу не хватит от неё избавиться.              Её ладонь коснулась плеча Виктора и мягко скользнула вниз, к предплечью. От лёгкого касания по коже пробежали мурашки.              — Оставь грязную работу мне… Или нужно снова зажечь огонь, чтобы показать то, о чём я говорю?              Виктор посмотрел в невероятно красивые глаза хищницы, обманчиво присмиревшей под его руками. Она ведь без жертвы не уйдёт. Злость импульсом разлилась по венам, звеня в висках, и в голове Виктора осталась одна мысль: избавиться от угрозы. И он избавился — резко схватил Карамию за грудки, да вышвырнул её в окно.              Хрустнуло стекло. Карамия не издала ни звука; лишь глухо удалилось о землю её тело. Шум крови в ушах начал стихать, и Виктор, тяжело дыша, начал медленно осознавать, что натворил. Свесившись с подоконника, он взглядом выхватил чёрно-белое пятно на пожухлой траве. Карамия лежала, раскинув руки, среди блестящих осколков, будто в круге ледяных искр. Шляпа улетела в сторону, а длинные косы венком обвились вокруг её головы, завершив портрет — даже сейчас она выглядела так, словно сошла с холста мастера.              Виктор застыл, прислушался к себе. Не начнёт ли проклятье выворачивать его нутро, карая за то, что он посмел навредить Курьеру? Боль так и не пришла. С улицы раздался смех:              — А ты неплох!              Глаза Карамии открылись: живые и насмешливые, без тени боли. Она медленно села. Двигалась рвано, как одержимый чёртом труп. Обманчиво хрупкие пальцы сжали плечо и с громким хрустом вправили сустав.              — И красив в гневе, — её губы тронула лёгкая улыбка. — Сегодня твоя взяла. Но в следующий раз придётся впечатлить меня сильнее, чтобы я послушалась. Смотри только, как бы твоя жалость не погубила кого-нибудь из наших. Иначе ты узнаешь, почему даже Айтан боялся меня злить.              Подхватив с земли шляпу, она изящно водрузила её на голову и подмигнула на прощание. Скрипнула калитка. И правда, ушла.              Запоздало Виктор вспомнил о Лийсе. Обернулся к ней, хотел предложить помощь и защиту — но девочки и след простыл. Скорее всего, для неё он выглядел таким же страшным зверем, как и Карамия, от которого лучше бежать не оглядываясь.              Виктор поднял вольт и поспешно вернулся на кухню. К счастью, Филин больше не задыхалась, но лежала на полу обессиленная, хватая воздух жадными, рваными вдохами. Рядом, обмякнув, сидел Крыс, мокрый весь — хоть выжимай.              — Мне жаль, что так вышло, — Виктор опустился на колено и протянул восковую фигурку.              — Сама виновата, — хрипло выдохнула Филин. — Страх за сына ослепил меня. Жаль только, что я снова не знаю, жив он или нет.              И это — всё, что её заботило, даже после того, как она чуть не умерла. Повезло Артемию с семьёй. В воспоминаниях Виктора его мать всегда отводила взгляд, не в силах смотреть на лицо сына — вместо него она видела совсем другое. То самое, из зеркала.              Филин упёрлась ладонями в пол и с тихим стоном села. Удивительное упорство. Крыс глянул на неё исподлобья, прикинул что-то в голове и пробурчал:              — Сыновье есть чё? Не здесь, так дома ли где ли.              — Зуб. Молочный.              — Пойдёт. Вставь зуб в болванку, — парень кивнул на воскового человечка. — И своей кровью полей. Думай о сыне сильно-сильно. Может, чё и почуешь, дух у тэно горячий. Токо ограды в башке поломать надо.              Не перебор ли — предлагать гвардейцу самому переступить Законы? За такое и правда можно оказаться на гончих листах. Но Филин кивнула, почти не раздумывая.              — Я запомню. Спасибо. А теперь уходите. Я передохну и вернусь домой, за зубом.              — Вы не доберётесь до дома живой, — озвучил Виктор очевидное.              Филин положила на колени револьвер.              — Не стоит недооценивать теней императрицы, — она улыбнулась несмотря на боль и щели на месте выбитых зубов. Аккуратно стянув со своих плеч пальто, она вернула его Виктору. — Идите. В городе хватает невинных душ, которые вы можете спасти. Я достойна этого меньше всего.              Виктор кивнул, принимая её выбор.              Если идти на север, рано или поздно дорога приведёт к маяку «Аиста» — белой, как кость, башне посреди города. А там и до кондитерской фабрики рукой подать. Крыс хоть и шагал вровень с Виктором, но его плечи опускались всё ниже, и он больше не пытался «вынюхать» Левиафанов. Спасение Филин выжало из него остатки сил. Когда впереди блеснула вывеска аптеки с ярко-голубым ромбом, Виктор сразу же потянул горца к ней.              Дверь встретила их табличкой «закрыто», но Виктору было не впервой заменять отмычку грубой силой — замок хрустнул и поддался. За порогом воздух оказался густым, как лекарственный сироп, пропитанный ароматами масляных эссенций и сушёных трав. Глаза разбегались от пёстрого многообразия склянок и коробочек, каждая манила рисунками на этикетках и громкими обещаниями помочь с разными недугами.              Взгляд Виктора зацепился за бутылёк, знакомый даже ребёнку: на боку из тёмно-зелёного стекла алела наклейка с золотыми завитками. Микстура Паферума. Универсальное лекарство, способное усмирить любую боль и побороть многие хвори. Крысу она пригодилась бы: приглушить страдания от раны, вернуть силы… Но Виктор не протянул руку к склянке. «Лекарство от всех недуг» — звучало как нарушение Законов. Да и полно ходит слухов, что пристраститься к нему так же легко, как к алой улыбке. Лучше выбрать привычные, надёжные снадобья, пусть они и не обещали чудес.              После уговоров Крыс всё-таки сбросил порванный кейп, стянул жилет и окровавленную рубаху, да ещё зыркнул с вызовом: дай мне, мол, только повод, и я тут же свалю. Злился, что вновь ему нужна помощь, а не «неженке-низменнику», что вновь он вынужден стиснуть зубы и терпеть, пока Виктор стягивает края раны шёлковой нитью. Такой молодой, а уже столько шрамов — кожа испещрена ими, как карта Синего Хребта. Нелёгкий путь у мудрецов-охотников из заснеженных гор.              Едва Виктор начал перевязку, как вдруг аптеку осветила лазурная вспышка — свет ударил в глаза, словно в зал на миг заглянуло чуждое, холодное солнце. Крыс взвился весь и метнулся к разбитому окну; бинт, сорвавшийся с рук Виктора, потянулся за ним белым шлейфом.              — Воняет! — крикнул он, вглядываясь в небо. — Даже здесь воняет! Прямо как тогда, когда одну из ваших испепелили.              Крыс торопливо натянул рубаху и схватился за топор: он готов хоть сейчас искать «перьевого вонючку», которого однажды упустил. В тот же миг пол аптеки дрогнул. Земля издала утробный, чудовищный гул, словно пыталась докричаться до небес. Виктор впервые ощутил себя ничтожно малым — вошью на спине исполина, чей оглушающие рокот эхом отозвался в костях и опустевшей от мыслей голове.              Крыс качнулся и начал оседать набок; Виктор поймал его, прижал к себе, но и сам не удержался на ногах. Сердце бешено стучало, побуждая к действиям, но тело перестало слушаться. Виктор беспомощно сполз по стене и уставился в полумрак аптеки остекленевшим взглядом.