Decamerone

— Дурак, — сквозь зубы, со звонкой обидой в голосе. Рета Кисе поворачивает голову и несколько удивленно смотрит на Сацуки Момои. — Идиот, — зло повторяет она, говорит это таким острым тоном, — скотина, — заканчивает Сацуки свою тираду из трех слов. И глаза ей жжет от обиды. Взмахивает волосами, так, чтобы они скрыли ее напряженное лицо от друга. — Момои… — неуверенно тянет Кисе, вертя в руках шариковую ручку. Ветер подхватывает листы раскрытой тетради в клетку, считает их на солнце, шелестя ими, словно фольгой. — Учись, — отрезает девушка. Для Сацуки такое поведение странно, несуразно, непонятно. Сацуки не ругается, не использует бранных слов кроме «дурак» и «идиот», ее голос не звенит такими ядовитыми эмоциями обиды. Момои любит кокетничать, улыбаться, заливисто хохотать, виснуть на своих друзьях, совершенно бесстыдно прижимаясь полной мягкой грудью. Момои нравится солнце, небо над головой, даже собственная вертлявая легкомысленность ей по нутру. Сацуки не из тех, кто грустит, или злится, или раздражается. Она умеет только так по-девичьи обижаться. Но сейчас Сацуки Момои зла, раздражена и огорчена. До слез. Рета Кисе смотрит на нее осторожно, все продолжая теребить меж указательным и средним пальцами правой руки ручку. Челка светлых волос падает юноше на лоб. Момои ведь его сама позвала. Погулять — сказала она. Такой чудесный день — сказала она. Засмеялась и схватила за руку. Кисе хотелось возразить, напомнить о том, что сейчас все иначе, что он — ученик Старшей Школы Кайджо, а она учится в Академии Тоо. Но в веселье Сацуки Момои было что-то такое напускное, неестественное, столь искусственное, что Рета согласился. Оттянул ремешок сумки, тот звонко ударил по плечу, и юноша кивнул. И вот они сидят в городском парке, прячутся в тени дерева от яркого солнечного света. У Момои короткая юбка взлетает еще выше, обнажая белую кожу бедер. Вокруг девушки раскиданы тетради, отражающие в своих пестрых обложках лучи солнца, пенал, набитый шариковыми ручками, простыми карандашами и еще какой-то канцелярской мелочью. У Момои странные глаза. Она со смачным звуком вытаскивает изо рта чупа-чупс, вертит его в руках и снова засовывает в рот. И взгляд такой далекий, нездешний. Кисе бы подумал, что Сацуки пытается его соблазнить, но он-то знает, что это не так. Она просто странная, непохожая на себя и такая обиженная. И, кажется, Рета отлично знает, в чем причина. И неприятно морщится. Не то, чтобы он на что-то претендует, но не очень приятно знать, что общения с тобой ищут тогда, когда с желанным человеком разлад. Кисе не обижается. Характер не тот. Ему просто жаль. Момои такая милая и очаровательная девочка. И зачем она только водит дружбу с этим невыносимым засранцем, который обижает даже ее? — Знаешь, — говорит юноша, подкидывая вверх ручку и ловя, пастой пачкая раскрытую ладонь, — он в больницу попал, слышала? — Момои вытаскивает конфету изо рта и поворачивает голову. Взгляд внимательный, тонкие волоски липнут к ресницам, льнут к наполовину сгрызенному чупа-чупсу. — Подрался, — поясняет Кисе, дергая ворот рубашки. Жарко же. — Ничего серьезного, — добавляет юноша под внимательным и сосредоточенным взглядом девушки, который бывает у Момои только во время матчей и анализа команды соперника. — Но полежать несколько дней придется. Сходила бы ты к нему. Сацуки молчит. Кисе кажется, что вот-вот и привычная улыбка, такая теплая, такая всеобъемлющая, просто горячая, как лучи солнца, озарит ее лицо. Но Момои смотрит на конфету на белой палочке, а потом говорит: — Еще чего. И твердость в голосе. Слишком непривычная, не момоевская. Кисе лишь вздыхает, трясет своими волосами, поворачивает голову и натыкается взглядом на двух перешептывающихся девиц, косящихся в их с Момои сторону. Поклонницы, воздыхательницы. Рета редко раздражается на людей, но почему-то сейчас ему хочется, чтобы эти две девчонки в школьной форме Старшей Школы Кайджо остались стоять на своем месте. Не сегодня. Не в этот час. Он снова берет в руки тетрадь, пытается стереть с ладони след от шариковой ручки и внезапно ловит легкую улыбку Сацуки. — Ты такой неуклюжий, — по-доброму выдает она. У нее светлые глаза. Но в самой сердцевине зрачка таится грусть. Конечно, Момои идет. Она ворочается и елозит весь вечер. То наводит порядок в своей комнате, то перебирает старые журналы, водружая их на полку в алфавитном порядке, то вертится в кресле, глядя в потолок, то щелкает кнопки плеера, слушая музыку, то открывает много-много вкладок в браузере на мониторе компьютера, выбирая очередное платье, хотя весь шкаф Сацуки забит одеждой. Она места себе не находит от таких простых и банальных слов Реты. Подрался. Попал в больницу. Ничего серьезного. Сходи к нему. Проведай. Сацуки фыркает, ударяет раскрытой ладонью по столу и снова фыркает. Еще чего. А саму так тянет, а самой так хочется, так тревожно и так боязно. За него, конечно же. Ну почему, почему Дайки Аомине такой невыносимый проходимец? Момои страшно не любит бранные слова, не считает их достойными девушки, полагает, что они убивают всю ее женственность, совсем не красят ее, но иногда о своем лучшем друге детства можно думать лишь так. Потому что он несносен, потому что он самоуверен и себялюбив, потому что это не тот Дай-чан, которого она всегда знала. Этот юноша имеет лишь черты знакомого лица, но в нем самом мало что осталось от настоящего Аомине. И это его р-а-з-д-р-а-ж-а-е-ш-ь. Протянуто, вязко, смакуя звуки. Она его раздражает. Аомине сказал это резко, грубо, по факту, так, что до нее действительно дошло. И Сацуки решила, что с нее хватит. Коли раздражает, так уйдет. Но как вытравить из себя это желание заботиться о нем, справляться о том, все ли хорошо? Как не ревновать к этим худосочным девицам, вечно вертящимся вокруг Дайки? Они ведь стройные, высокие, настоящие модели с обложек глянцевых журналов. А она такая маленькая, с излишне пышной грудью и непомерной болтливостью. Момои часто зовут красивой, и она с этим согласна. Но до длинноногих моделей ей далеко. Слишком далеко. В такие моменты собственная грудь ей кажется чересчур большой, ноги слишком короткими, голос писклявым, а волосы липкими. И словно в отместку самой себе она надевает футболки еще более обтягивающие, юбки еще короче, и смеется звонче. Чтобы себе нравилась, чтобы другие завидовали. Она ведь хочет быть девочкой-мечтой. Красивой оберткой, где не будет обломанных ногтей, потекшей туши, растрепанных волос, растянутых изображений плюшевых медведей на футболках и синяков на бедре, потому что в школе она снова ударилась о парту. Такую Момои знает Дайки. И, кажется, именно такая его и раздражает вместе со своей заботой и преданностью в глазах. Сукин сын. Сацуки не ругается. Но сегодня хочется. Утром Момои натягивает привычную школьную юбку, белую рубашку, распускает свои волосы, стучит туфлями без каблуков по ступенькам крыльца и идет в школу. Ранец болтается у нее за спиной, забавный брелок с медведем с разномастными глазами подпрыгивает в такт каждому движению девушки. Сацуки мается на уроках, часто гипнотизирует стрелку часов, ползущую так медленно. Потому что она хочет, о да, она очень хочет увидеть Дайки, узнать, что с ним, почему он ввязался в драку и какие травмы получил. Кисе ее, конечно, успокоил. Рете верить можно. Если он сказал, что ничего страшного, значит, так и есть. Но все же. Момои крутится как юла, вызывая недовольство учителей и одноклассников. Но ей надо, очень надо, сильно надо. Это всеобъемлющее, огромное слово. Ей просто надо. Звонок с последнего урока громкой трелью возвещает о том, что все, кончено. Ее мучениям, ее тревогам, ее желанию наступит конец. Она звонит Кисе и звонким голосом интересуется, в какой именно больнице Аомине, она смеется и щебечет в трубку, воодушевленная встречей с тем, кого зовет лучшим другом. Кажется, на том конце провода Рета улыбается. Сацуки яркой и пестрой тенью влетает в распахнутые двери одной из больниц Токио, говорит с девушкой за стойкой администратора, узнает номер палаты и разрешены ли посетители. Она поднимается по ступеням, игнорируя лифт, проходит по коридору, минуя несколько плохо прикрытых дверей, и останавливается перед той самой заветной с номером двести тридцать восемь. Дайки Аомине в палате один. Сидит в своей привычной небрежной манере, привалившись к спинке медицинской койки. Его правая рука замотана. Запястье повредил. Так думает Сацуки, замирая в дверях. Больше на теле лучшего друга она не видит следов больничного присутствия, этих стерильно чистых марлей. Скорее всего, уже сняли, скорее всего, его вот-вот выпишут. Она ведь не приходила слишком долго, кичилась, играла, лелеяла свою уязвленную гордость. Все равно ведь простит. Иначе ведь и быть не может. А Дайки смотрит на нее внимательно, таким привычным, вязко-опасным взглядом, щелкает пальцами на руках от скуки и все изучает ее. В этот момент Момои кажется себе нелепой: волосы слишком растрепались от быстрой ходьбы, грудь вздымается и опадает опять-таки от того, что так живо шла, почти бежала, ранец за ее спиной кажется девушке слишком детским и неуместным, и вся она какая-то не такая. Не лощенная, не холенная, красивая, но пустая. — Дайки… — тихо произносит Сацуки. — Раздражаешь, — отвечает он, отворачивая голову, и девичий взгляд цепляется за шрам на брови. Вот такой у них выходит разговор. В два слова и все о том же. Она раздражает, он недоволен, не хочет ее видеть. А Сацуки до дрожи больно, так больно, что хочется взвыть. Это ведь дурость. Из-за этого ведь не должно быть больно. Это мелочь. Это просто жизнь. Момои стоит еще несколько секунд в дверном проеме, а затем уходит, прикрывая дверь со стороны коридора. Р-а-з-д-р-а-ж-а-е-ш-ь. Хорошо. Она запомнит. Она привыкнет. Она больше не сделает ошибку. Нет, Сацуки Момои решает отомстить. Совершенно по-девичьи, беззлобно, так, ради шутки, чтобы задавить острую пустоту глубоко в душе, чтобы вызвать на лице лучшего друга хоть какие-то эмоции. Девушка дожидается, когда Аомине выписывают, хотя он все еще продолжает ходить с фиксатором на запястье. Она не спрашивает его о драке, она делает вид, что ничего не было. Звонко здоровается с ним, не реагирует на его привычное «раздражаешь», тягает на тренировки, вьется, скачет и хохочет. Она ведет себя с ним обыденно, вежливо и совершенно без обид. Но Момои начисто перестает кокетничать с Дайки, хотя всегда, время от времени, позволяла себе это: коснуться его бедра своим невзначай, прижаться грудью, стрельнуть глазами, кинуть обаятельную улыбку. Ей хотелось. Он, возможно, нравится ей больше, чем друг. Он не может не нравиться. Высокий, сильный, опасный — все это внушает трепет глубоко внутри. Может, она мстит ему по-женски не только из-за обиды, нанесенной безразличным словом? Может, она мстит ему так невинно, а в чем-то даже мелочно, потому что ей остро и отчаянно хочется, чтобы он видел в ней не только подругу детства, но и девушку, которой она стала? Другие ведь видят. И Сацуки начинает этим пользоваться. Она всегда была похожа на девочку с картинки, но сейчас делает это еще тщательнее, так придирчиво. Она ловит восхищенные взгляды на улицах, в школьных кабинетах и баскетбольном зале, куда приходит на каждую тренировку, следит за игроками Тоо, или копается в своем блокноте, если им предстоит важный матч. Момои вновь кокетничает, улыбается и смеется. В какой-то момент Аомине начинает казаться, что этого в его подруге детства становится перебор. А Сацуки, словно лиса, самый настоящий кицунэ из народного фольклора, вертит своим хвостом, пушит его перед всеми. Момои начинает с Ре Сакурая. Она улыбается ему, о чем-то говорит, невзначай задевает волосами и бедром, смеется, а парень торопеет и начинает заикаться. Сацуки лишь невинно жмет плечами. Она как-то присаживается рядом с Йошинори Суса, склоняет голову и своими тихими разговорами и юбкой, поползшей выше положенного, вгоняет его в краску. Коске Вакамацу сначала не обращает на девушку никакого внимания, пока та не целует его в щеку. Так, после очередной победы, после удачного броска. Вакамацу такой, что с ним необходимо пускать в ход тяжелую артиллерию. Игру Момои понимает и с легкой усмешкой принимает Шиочи Имаеши. Он общается с девушкой, позволяет вертеться перед своим носом, как пестрой побрякушке, смеется громко, отвечает на ее улыбки, взгляды и перешептывания. Видимо, Имаеши нравится выводить из себя своего аса. А Аомине бесится, и злится, и снова бесится. Потому что с ним Сацуки спокойна, иногда строга, волосы подбирает и даже случайная прядь не касается его плеча, как это бывало раньше, она постоянно одергивает юбки и не стремится взять его за руку. Она говорит с ним, не нарушая границ дружбы, как позволяла себе это раньше. И, конечно, Сацуки Момои совершенно не подозревает, к чему приведет ее невинная шалость. Как-то они остаются с Аомине одни в баскетбольном зале. Все остальные игроки Тоо разошлись. Дайки забивает данки в кольцо, подлетая в воздух так высоко, что вот-вот перещеголяет прыгучесть Тайги Кагами из Старшей Школы Сейрин. Момои сидит, поджав под себя одну ногу, и с сосредоточенным лицом не отрывается от экрана мобильного телефона, закусив губу от усердия. Такая внимательная, такая отстраненная. Она даже не замечает, что стук мяча о пол прекращается, что резинка, которой стянуты ее волосы в высокий хвост, вот-вот съедет на бок. Она поднимает голову лишь тогда, когда чувствует чужое присутствие так близко и совсем рядом. Из окон под потолком бьет свет уличных фонарей, а сам зал погружается в густые сумерки. Момои вдруг понимает, что не мешало бы найти выключатель и включить большие электрические лампы, если Аомине собирается и дальше бросать мячи. Она его подождет, посидит. Не хочется как-то одной идти домой поздно. — Дайки? — вопрошающе, смотря на него, пытаясь различить чужие глаза на остром лице. — Как мне это надоело, Сацки, — вот и все, что говорит ей юноша перед тем, как ее мобильный телефон летит на пол и остается лежать белесой точкой света, а ее мягкое тело врезается в холодную стену. Жестко и грубо. Момои морщится, голову отворачивает. — Ты доигралась, — шипит Дайки совсем рядом с ее ухом, — доигралась. Так что теперь получай. Ты ведь этого хотела, правда? Она не понимает. Не совсем. Еще не полностью. А чужие руки, широкие, горячие ладони в мозолях от постоянной работы с мячом совершенно безапелляционно и грубо начинают шарить по ее телу. Сминают грудь вместе с белой рубашкой, задирают короткую юбку, и пальцы касаются Момои там, где не касался еще никто. Вот так вот просто, резко, даже не давая ей продохнуть. Сацуки не соображает, не может понять, осознать. А Дайки груб. Она, кажется, действительно разбудила зверя. Доигралась. — Отпусти, — произносит она так звеняще, почти спокойно, но опасные эмоции назревающей паники завладевают всем девичьим голосом. — Дайки… Но юноша разворачивает ее к себе спиной, вжимает грудью в стену, прижимается всем своим сильным, тренированным и пропотевшим телом. Он склоняет голову и зарывается носом в сгиб ее шеи. И его руки, столь нагло и хамски щупающие ее тело, становятся нежнее, тише, мягче. И Момои понимает, что начинает дрожать против воли, а на глазах — слезы. Слезы обиды, унижения. И даже сейчас, когда мужские ладони задирают ее школьную рубашку, оглаживают живот — все это вызывает дрожь, обиду и ярость. — Отпусти! — Но ты ведь хочешь, — хрипит Дайки ей на ухо. — Хочешь ведь. Крутилась тут как лиса, вертела своим хвостом, соблазняла. И я хочу, Сацки, — бормочет он ей в шею, прижимаясь губами к позвонкам, убирая волосы и снова находя ртом ее теплую кожу. — Ты дрожишь, — тихо и будоражаще, — я это чувствую, Сацки, — и его широкая ладонь на ее животе, выше, на грудь, сжимает так собственнически, заставляя девушку всхлипнуть. — Если уж я не был первым, так позволь быть вторым, — и он обхватывает ее лицо своей ладонью, заставляя повернуть к себе голову, желая найти ее приоткрытый, влажный рот. Поцеловать. Изнасиловать языком. Поиметь. — Пусти! — резко вопит Момои, почти истерично и истошно визжит, и Аомине торопеет от такой реакции. Руки его разжимаются, потому что, в действительности, он никогда не хотел причинять ей никакой боли. Просто она довела, допрыгалась, дококетничалась, натянула его, словно тетиву лука, затмила весь разум, оставив лишь одну себя и это фривольное поведение с другими. Красивая и сладкая сучка. Дайки разозлился, Дайки так разозлился. Удивительно, как он просто не завалил ее прямо здесь, прямо сейчас, как не раздвинул ее ноги и не засадил. Она ведь заслуживает это за все свои игры, за кончик розового языка, мелькающего по губам, за все обтягивающие кофты и такие короткие юбки, что не оставляют простора для фантазии. Она вела себя как шлюха, так почему бы ему не воспользоваться ею по прямому назначению? А у Момои глаза блестят. Соленые, влажные. Довел-таки. Опять. В который раз. Значит, не будет его больше злить. Сацуки бьет звонко, так, что Дайки морщится, а щеку жжет. Но он стоит, смотрит: на ее растрепанные волосы, резинку, болтающуюся на самом конце мягких локонов, смятую его прикосновениями одежду, и на эти глаза. Мокрые, обвиняющие и еще какие-то… другие. Аомине вдруг становится страшно за то, что он сделал. — Я еще ни с кем не спала, — вдруг откровенно выдает Момои. — Впервые я всегда хотела с тобой, — придавливает она Дайки следующим признанием. — Это чтобы ты знал. Урод, — последнее слово одновременно так сопливо, так по-девичьи, но в то же время жестко и ядовито. Как женщина. Как истинная женщина. Сацуки всхлипывает, подбирает с пола телефон, засовывает в свой рюкзак блокнот и открытый пенал, из которого тут же начинает сыпаться канцелярия. Плевать. Потом. Момои трет нос пальцами, вытирает щеки, давит очередной всхлип и быстрым шагом направляется к выходу из баскетбольного зала. Все. Конец. Финал. И она переиграла, и он перестарался. Вот так и бывает. Переживет. Переболеет. Но Дайки Аомине она к себе больше не подпустит. — Сацки, — так мягко, что почти не верится, что этот юноша может так говорить. И она не понимает, как так оказывается, что сумка из ее пальцев выдернута, — а ладонь ведь дрожит, — покоится на полу у самых ног, и чужие руки прижимают ее к знакомой груди. Все еще мокрой от пота. Момои бы сморщиться, но ее колотит. — Сацки, — повторяет Дайки, — прости меня. Я… не этого хотел. — Ты козел, — говорит она. — Причем слепой. — Знаю, — соглашается Аомине, и девушка чувствует мокрый след от его губ на своей шее, — не плачь, Сацки. Мне с детства не нравятся твои слезы. — Он поворачивает ее к себе. — Я урод, да, но я тебя ревновал. — Момои голову задирает, стараясь в полумраке разглядеть знакомое лицо. — Прости меня, — повторяют его губы. И тогда Сацуки закрывает глаза. Они целуются в самом центре баскетбольного зала в окружении ярко-оранжевых мячей. У нее влажные и соленые губы, а полость во рту такая жаркая и горячая. Она тихо стонет в мужской рот, и чужие руки сминают ткань на ее спине, цепляют волосы. Момои прижимается к Дайки своей грудью, льнет к его телу, и он склоняется лишь ниже, чтобы не лишиться сладости ее рта, этого терпкого девичьего вкуса. В мозгу все еще бьются ее слова, брошенные в порыве эмоций, подхлестываемые оголенной обидой. Я еще ни с кем не спала. Впервые я всегда хотела с тобой. И да, так будет. Дайки уверен. Сацуки хочет. Она тянется к нему, встает на самые носочки школьных туфель, проклиная свой карликовый рост. Аомине, кажется, смешно. Его сильные руки вдруг обвивают ее бедра и легко подхватывают девушку. Момои, конечно же, вскрикивает от неожиданности, разрывая поцелуй, хватается руками за твердые плечи, прижимается всем телом к широкой груди, обнимает чужую поясницу ногами и ловит хитрый, этот привычно-самодовольный взгляд юноши. Дайки тянется к ее губам, и да, он прав, так целоваться гораздо лучшее. Женские пальцы щекочут его затылок, ныряют в волосы. Губы ее быстро опухают, а Аомине хватает и хватает их своим ртом, щекочет языком, заставляя Момои дрожать от каждого движения. Она смутно осознает, что он куда-то идет, несет ее. Она всего лишь чувствует его губы на своей шее, язык по коже, влажный рот в яремной впадине, и щекочущие кончики жестких волос под подбородком. Сацуки остается лишь сильнее запрокинуть голову, а юноша сажает ее на что-то твердое. Момои почти не смотрит. Она как-то отстраненно вспоминает, что в зале есть небольшое возвышение, сцена, что иногда баскетбольный зал используется для репетиций в Академии Тоо. И это все сейчас так неважно. Ничего неважно, кроме чужих губ, чужих рук на теле и собственных ощущений. — Повтори, — рычит он, отстраняясь на мгновение, ловким движением стаскивая с себя майку. И Сацуки видит его смуглую кожу, в сумеречной темноте кажущуюся еще чернее, чем она есть. — Что? — слабо лепечет девушка, когда мужская ладонь ложится на ее шею, пальцы скользят вверх, и он прижимается к ней пахом, рождая дрожь, желание и сладость во всем теле. — Скажи, — просит Дайки, прижимаясь лбом к ее лбу, лаская большими пальцами ее скулы, и Момои так широко глаза распахивает. — Сацки, пожалуйста, — он действительно просит, а она к его губам тянется. Дайки голову отворачивает, она выдыхает. — Говори, — рычит он, а ее будоражит одна единственная мысль, что этот сильный, независимый, такой уверенный в себе человек просит ее, что находится в ее власти, что ее слова ему необходимы. Это так пьянит. — Я еще ни с кем не спала, — тихо шепчет Момои, — я всегда хотела, чтобы первым был ты, — выдыхает она в его приоткрытый рот. Так томно, так жарко, так сладко. Дайки теряет контроль, срывается на мгновение, кусает ее губы до крови, и Сацуки ощущает этот сладко-соленый привкус на языке. Она кладет свои ладони на мужскую грудь, чувствует вибрацию мышц под ними, собирает пот своими пальцами. Пот тренировки, пот желания и дрожи. Аомине оставляет ее измятые, кровоточащие губы, присасывается к ее шее, Момои лишь едва двигает бедрами, и, кажется, юноша вздрагивает, а она чувствует сквозь тонкую ткань белой кружевной материи и спортивных штанов это острое, оголенное возбуждение, такое явное и неприкрытое, что Сацуки почти становится страшно от неизвестности. Но руки Дайки рвут пуговицы на ее школьной рубашке, ловкие пальцы ныряют в чашечки бюстгальтера и приподнимают девичью плоть, высвобождая ее. Юноша не медлит: он припадает к женской груди, заставляя Момои изогнуться, запрокинуть голову, так задрожать, что это почти ненормально. Он гладит ее грудь долго, ласкает, мнет руками, теребит соски пальцами, берет в рот, заставляя их набухать и так зудеть, что Сацуки громко вскрикивает, резко подается вперед, обнимая Дайки за шею, прижимается грудью к груди, видя его глаза перед своими, и этот рот, кривящийся в усмешке. А его пальцы уже поднимают ее юбку, оттягивают резинку трусов, ныряют внутрь, туда, указательным в складку меж ягодиц, ниже, где туго, жарко и влажно. Это остро, это странно, это страшно, это так необходимо. Момои раскидывается на твердых досках во всей своей красе, с выгнутой шеей, разбросанными волосами, вздернутыми холмиками грудей и подрагивающим животом. Если бы они были дома, то Дайки раздел бы ее всю, целиком и полностью, не оставил бы ее рубашку болтаться на локтях, а бюстгальтер — на талии. Но они не дома. Поэтому он задирает школьную юбку так высоко, как только может, сдергивает клочок ткани и тут же, не давая Момои сказать и слова, прикасается ртом к ее розовым складкам, уже раскрытым, уже трепещущим, уже мокрым. Он проводит языком, начинает сосать и лизать. Сацуки сначала широко раскрывает рот от удивления, ужаса и странного предвкушения, а потом издает гортанный стон, и тут же прижимает ладонь к губам, давит тихий смешок. Странно, будорожаще, так опасно и в то же время столь желанно. Широкие теплые ладони лежат на ее бедрах, пальцы Момои беспорядочно цепляются за дерево досок, она изгибается, что-то шепчет, пока Дайки изучает ее, пьет ее сок, ее женственность, ее влагу, заставляя девичье тело вздрагивать, выгибаться, скручивая ее в пружину, рождая внутри это бешеное напряжение. Она сейчас не выдержит, закричит, изогнется дикой дугой. И когда кажется, что уже все, Аомине резко выпрямляется. Он смотрит на нее, такую раскрасневшуюся, такую влажную, с легким румянцем девичьего стыда, с ломкими пальцами. Красивую до одури. До самого охуительного неприличия. И вот когда она такая, разомлевшая, с зудом между ног, то именно сейчас. Он сдергивает со своих бедер спортивные штаны вместе с бельем и направляет свой член рукой, приставляет его ко входу в девичье тело, сжимает зубы и совершает резкий толчок. Сацуки Момои шипит, как кошка, гнется всем телом, выставляя бесстыдно торчащую грудь на обозрение мужским глазам еще откровеннее, еще пошлее. У Дайки бешено бьется вена на шее, и остро проступают очертания кадыка. Он запрокидывает голову, едва покачивая тазом, втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Он дает ей время привыкнуть, пока у него самого не сорвет крышу от того, какая она, мать вашу, узкая, такая тугая, так тесно и крепко держит его в себе, как сжимается от малейшего движения. Двигаться, надо двигаться, вбиваться. Сацки. Дайки дышит хрипло, смотрит на девушку, и она кивает ему. Этого хватает, чтобы Аомине чуть ближе подтянул к себе ее бедра, увязнув в женском теле так глубоко, а она запрокинула голову, сморщилась. Больно, да, он знает. Его фаланги ласково проходятся по ее коже, затем подхватывают женскую ногу. Юноша кладет ее себе на плечо, вытягивая на всю длину, такую изящную, с острой коленкой и аккуратными пальцами. Он прижимается губами к щиколотке Момои, а затем совершает первый толчок. Он тонет, утопает, вязнет. И весь мир сводится к ее дрожащему телу, тихим всхлипам, вскрикам и глухим стонам, к шлепкам влажной кожи, к болезненному трению в паху и зудящему члену, к ее широко разведенным бедрам. Сацуки изгибается, вздрагивает и снова изгибается, пока Дайки двигается, то чуть быстрее, то чуть медленнее. А она руки протягивает к нему, и он скидывает со своего плеча ее ногу, склоняется, прижимается к ней всем телом, держа девушку за бедра, не прекращая этой бешеной пульсации, рождающейся в движениях, в толчках, тягучих и медленных. Дайки хочется сорваться, вбиться в ее тело до последнего издыхания. Но Момои больно. Это всегда больно впервые. Поэтому он целует ее губы, закрывает глаза, делает еще несколько поспешных движений. Сацуки сжимает твердые плечи, ногтями скользит по коже, собирая пот и грязь после тренировки. Она гнется, жмется всем телом, замирая такой мокрой, такой влажной, такой мягкой. Дайки хрипит сверху. У него звенит в голове, и звезды перед глазами. Он утыкается лицом в женскую грудь, в эти два пышных холма, и старается восстановить дыхание. Сацуки Момои еще понятия не имеет о том, как она одуряюще хороша, как сексуальна, как маняща и как бударажища. Как-нибудь Аомине даст ей это понять, как-нибудь вручит всю власть в ее тонкие руки. Они собираются молча. Дайки исчезает в раздевалке, смывает с себя пот, грязь, следы собственной спермы и девственной крови. Он стоит под холодным душем и все старается окончательно прийти в себя. Сацуки оправляет нижнее белье, юбку, с сожалением комкает рубашку и засовывает ее в рюкзак, тащит из шкафчика Аомине одну из его футболок, завязывает волосы в хвост и ждет Дайки, чувствуя, как непривычно тянет между ног. Наверное, так бывает после первого раза всегда. — Ты испортил мне рубашку, — поясняет Момои, когда Дайки выходит из раздевалки. — Пришлось одолжить одну из твоих футболок. Он лишь хмыкает, перекидывает через плечо свою сумку, подхватывает ее рюкзак. Сацуки прячет улыбку меж губ и встает на ноги. — Дайки, — тянет она его имя, кося на юношу глаза, когда они идут по вечерней улице, минуя ярко-горящие фонари, —, а почему ты подрался? — Из-за тебя, — говорит Аомине, и глаза Момои округляются. — Помнишь Шого Хаизаки? — девушка кивает. — Он назвал тебя шлюхой. Теперь с его носом не все в порядке. И не только с носом. — И так легко, просто, с напускной небрежностью. Так в стиле Дайки Аомине. Сацуки Момои вдруг широко улыбается, подныривает под руку юноши и обнимает его за поясницу, прижимаясь к теплому боку. Сначала Дайки хочется возразить. Все эти нежности, все эти сопли. Это раздражает. Но Момои так жмется к нему, и столько в этом жесте доверия, что она, в сущности, кажется ему ребенком, очаровательным и милым. У Сацуки озорно блестят глаза, и что-то такое порочное мелькает во взгляде. Нет, Дайки ошибся. Это не ребенок. Это лиса, довольная и хитрая плутовка, которая в этот вечер поняла очень многое. Ты выиграла, Сацки, выиграла.