Накануне

…Сколько ждать еще, мой желанный? Я так хочу тебя вновь бояться… «Любимый немец. Отто Дикс»

Пир своей мрачностью напоминает поминальную тризну. Публий Квинтилий Вар досадливо морщится и тихо роняет: — Принесите еще огня. Сидящий одесную Арминий неохотно отставляет недопитую чашу с вином и так же неохотно соскальзывает со своего места. Когда он выходит, полог походной палатки поднимается, и Вар видит вдалеке Тевтобургский лес — зловещий и опасный, словно паутиной, затянутый пеленой дождя и тумана. — Вар! Вождь херуков, надежный союзник Рима Сегест смотрит тревожно, подступается ближе: — Дозволь обратиться к тебе, пропретор*! — Позже. Вар делает знак рукой, приказывая наполнить свою чашу. Дожидается, пока принесут факелы, и снова морщится с досадой, потому что не видит среди вошедших Арминия. Пробормотав беззлобно, с долей неосознанного восхищения: «Наглец, мальчишка, совсем распустился!», наместник поднимает чашу: — Приветствую вас, мои легаты, и тебя — верный Сегест. Эту чашу я хочу осушить в знак нашей дружбы и вечного союза… — Вар! Сегест кусает губы. Стоящий рядом центурион — молодой щеголеватый Нумоний — дергает его за рукав, призывая к молчанию. Сегест растерянно моргает и, наконец, отступает, решив дождаться окончания пира. Сдобренная вином беседа на короткое время становится оживленнее, но вскоре затухает и она. Вар устало трет лоб и встает на ноги: — Завтра нас всех ждет трудный переход. Сообщите легионерам и гражданским, что мы выступаем с первыми лучами солнца. Легаты склоняют головы, затем один за другим покидают палатку — отблески факелов стекают с их лиц, как капли крови. Сегест мнется у выхода: — Дозволь твоему союзнику все же обратиться к тебе, пропретор! Вар снисходительно кивает: — Говори. Сегест подступает ближе. В чадящем свете его грубое лицо кажется неестественно белым, оплывшим, глазницы — как черные провалы. «Словно мертвец!» — думает Вар, невольно отшатываясь в сторону. — Не меня тебе следует опасаться, — Сегест усмехается с горечью. — Я всегда был верен Риму. В отличие от твоих людей, один из которых готовит восстание, заручившись поддержкой лесных племен. — И кто же, — Вар недоверчиво поднимает брови, — этот храбрец? — Вот он! Сегест указывает на откинувшего полог Арминия. Тот ухмыляется, уверенно проходит внутрь и с присущим только ему апломбом советует Вару, насмешливо блестя глазами: — Спроси его, как я планирую это сделать? Вар на несколько секунд задерживает взгляд на его диковатом, но очень красивом и чрезвычайно самоуверенном лице и, поджав губы, вопросительно оборачивается к Сегесту. — Мятежники атакуют легионы на марше, — с жаром объясняет тот. — Перебьют всех. А потом — собственным мечом убьют и тебя, пропретор! Вар хохочет. — Скажи, — уперев руки в бока, он поддается к вождю херусков, — а где он возьмет армию, способную напасть на три имперских легиона? В своем ли ты уме, Сегест? Или, — он хмурит брови, — ты имеешь в виду своих чумазых дикарей? — Вар! — тот вдруг падает на колени. — Поверь мне, ведь я говорю правду! Вспомни, что он — один из нас, хоть и вырос в Риме! ** Поставь его завтра в одну шеренгу с легионерами и посмотри… — Довольно! Вар больше не смеется. Напротив — его взор становится тверже камня, от него веет могуществом и силой. — Кто дал тебе право, варвар, — он нацеливает палец на коленопреклоненного вождя херусков, — чернить имперского префекта, который, не жалея сил, верно сражался во славу Рима? Который был изувечен в бою? — А кто дал зрячему право вывести на дорогу слепого? — Грузный Сегест одним легким движением поднимается с коленей. — Потому что ты слеп, наместник. Не видишь той бездны из спеси и гордыни, что давно разверзлась в его душе, толкая к предательству… — Молчи, — Вар гневно раздувает ноздри. — Или ты думаешь, что я не могу отличить врага от друга? Или — что перестану доверять Арминию только потому, что ты говоришь, что ему доверять не стоит? Или, — он подозрительно щурится, — ты сам замыслил недоброе, и теперь пытаешься… — Тьфу! Сегест мрачно плюет себе под ноги. Смотрит с презрением, которое постепенно сменяется… жалостью? Жалостью — и это злит Вара еще больше. — Убирайся, пока с тебя не содрали шкуру за клевету, — он поднимает полог, впуская в палатку дождливую осеннюю слякоть. — Ползи к себе в нору, змея, и там плюйся своим ядом. — Уже ухожу. Сегест задерживается на пороге, явно намереваясь сказать еще что-то. Но, наткнувшись на насмешливый взгляд Арминия, который вольготно устроился на пиршественном ложе, машет рукой и, наконец, действительно уходит. — Где ты был так долго? — спрашивает Вар, едва стихает звук шагов снаружи. — Отдавал последние распоряжения перед завтрашним переходом. — Арминий по-хозяйски наливает себе вина. — А ты что подумал? Глядя, как он пьет, как нарезает мясо, наблюдая за его движениями — сейчас обманчиво неспешными, но ловкими и отточенными, словно у молодого и очень опасного хищника, Вар чувствует, как смутная необъяснимая тревога нарождается в его в душе. — Даже не знаю, что и думать, после таких-то наветов. — Он мысленно усмехается, когда Арминий застывает, так и не донеся до рта кусок мяса. — Может, скажешь мне, префект вспомогательной алы, за что на тебя сердит наш союзник? Арминий поворачивает голову. Огни факелов отражаются в его зрачках, усиливая сходство с острым взглядом притаившегося в засаде хищника. Но вот он снова смеется, вальяжно разваливаясь на ложе, и иллюзия пропадает. — Старый боров, должно быть, мстит мне за дочку. — Ты и эта… Туснельда? — Вар ошеломлен, но тут же спохватывается: — К твоему сведению, мой мальчик, Сегест вправе требовать, чтобы имперские солдаты не портили его добро. Зеленое, цвета ревности пламя по-змеиному шипит в светильнике. Где-то снаружи тоскливо ухает сова. — Учту. — Арминий берет с блюда маслину и спокойно отправляет ее в рот. — Но я ее не портил. К твоему сведению, — он ухмыляется, умудряясь удивительно точно попадать в назидательные интонации собеседника, — я был не первым, кто пользовался расположением Туснельды. Хотя, надо отдать ей должное — она сладкая, ох какая сладкая! Он облизывает пальцы и смеется опять, ничуть не заботясь, что подобная грубоватая откровенность заставляет Вара то ли брезгливо, то ли ревниво морщиться: «Какая грязь!» Арминий умолкает. — Не выносишь грязи? — неожиданно взрывается он после паузы, вскакивая со своего места. — А каким словом назвать то, что ты проделывал со мной, тогда еще тринадцатилетним сопляком? — Это… Под ногами некрасиво расползается кроваво-красная винная лужа из разбитого Арминием кувшина, и Вар машинально отступает. Что вдруг нашло на его мальчика, почему именно сегодня?.. А тот ждет ответа, злобно блестя глазами. — Напрасно ты злишься, — Вар вздыхает, стараясь говорить мягко и примирительно. — В моих тогдашних поступках не было грязи. Нет, — он качает головой. — Ведь я не принуждал тебя! — Не принуждал, — перебивает его Арминий, сжимая кулаки. — Но ты ласкал меня, целовал, как взрослому мужчине непозволительно целовать и ласкать мальчика. Ласкал и ждал, когда мое тело откликнется… — Я ничего не ждал. Но ты все равно откликнулся… … Потому что хотел этого сам. Несознательно, но все же хотел, когда с наивным бесстыдством демонстрировал ушибы и ссадины на едва развившемся, но удивительно гармоничном мальчишеском теле: «Смотрите, как он меня!», игнорируя тяжелый взгляд и сбившееся дыхание собеседника. Когда (о, бесконечно желанный фавненок!) застывал в созерцательной мечтательности, водя пальцем по губам с повадкою заправской куртизанки. Когда нежился в объятиях, подставляя золотисто-смуглую шею под осторожные (исключительно дружеские!) поцелуи. И когда, ошалев от внезапно пробудившейся чувственности, однажды пришел ночью сам. И когда стонал, познавая радость первого соития, до боли стискивая бедра Вара упоительно острыми коленками. И когда кончал под ним, выгибаясь сладостно, выкрикивая его имя… — Ты сам пришел ко мне, — Вар повышает голос. — Если бы ты не пришел, я бы никогда не решился. — Но ты сам меня заставил! — наперекор логике возражает Арминий, яростно обрушивая кулак на деревянную столешницу. — Ты отравил мою душу, мое тело мутью грязного вожделения. Ты научил меня желать — и кого? — мужчину! — Потому что любил тебя, — с усталой обреченностью роняет Вар, но Арминий его не слушает. — Любовь? — Он щурит свои опасные глаза. — Лучше молчи, ты о ней ничего не знаешь! Любовь — это милость, дарованная смертным богами, единение душ и тел, а не извращенные ласки между глупым мальчишкой и его похотливым наставником. Это — возвышенный трепет, радость и счастье… а знаешь, — говорит он вдруг без перехода, весь подбираясь, словно перед ударом, — когда я был по-настоящему счастлив? Нет? Когда ты уехал легатом в Сирию, и я ощутил себя так, будто вырвался, наконец, из тяжкого плена. — Тогда зачем ты пришел снова, когда я вернулся? — Вар позволяет себе тихо рассмеяться, глядя прямо в удивленное лицо Арминия. — Похоже, что тебе, мой мальчик, — он тоже подбирается, готовясь к удару, — просто нравится быть в плену. Удар достигает цели. Арминий — его необузданный, гордый и самоуверенный Арминий тяжело опускается на ложе и роняет лицо в ладони, словно ему только что сломали хребет. — Если бы ты только знал, как я ненавижу себя за это, — говорит он глухо. — И тебя — ненавижу! — он поднимает голову. — Что ты со мною сделал?! — Всего лишь любил тебя, мой мальчик. Подобрав складки тоги, Вар осторожно усаживается рядом. Некоторое время они оба молчат, бездумно вслушиваясь в шум дождя снаружи. Потом, собравшись с мыслями, Вар начинает говорить. Он говорит долго и вдохновенно о любви, которую так много лет испытывает к своему дорогому мальчику. О подлинной страсти, что всегда была между ними. О безграничном доверии, которое выросло из проведенных вместе ночей и долгих разговоров. О связи, связавшей их двоих наподобие веревки… — И сейчас ты дергаешь за один из концов. Как жестоко. Арминий резко поворачивается. На короткий миг на его лице появляется выражение безысходного отчаяния, но в следующую минуту он уже встряхивает отросшими за лето кудрями, распрямляет плечи и интересуется с прежней нагловатой уверенностью: «А что произойдет, если я рискну потянуть за другой?» Ответить Вар не успевает, потому что Арминий быстро склоняется к его лицу и обжигает его губы неожиданным и злым поцелуем.