Ласточкино крыло

Луна в медово-желтом платье сидела в своей карете, и вынув руку через окно, держала фонарик к которому тянулся целый рой звезд. Принцесса улыбалась смотря на своих питомцев, и на то, как собирает в авоську свои вещи Август и неохотно, тяжело вздыхая черед каждый шаг, уходит с этих краев. Ему было тяжело прощаться с Солнцем, с этими зелеными листьями. Грела только мысль о том, что скоро он сюда все равно вернется и снова заведет свой пестрый хоровод. Луне было его немного жаль, но она не имела права голоса в этой игре сезонов. Она - всего лишь безмолвный наблюдатель. Принцесса, чье правление не заметно. Ветер прощался с жарким месяцем, даря ему свой легкий веер из зеленой листвы, совершенно не заботясь о тех, мерзнувших внизу. А эти самые мерзнувшие, пытались как можно плотнее укрыть тонкими одеялами молодые тела и пережить очередную холодную ночь. Дальше будет хуже, и они это понимали. Зима казалась ядерной бомбой, которая их уничтожит. Но она была далеко и казалась невозможной, а они все еще живы. И ласточки, которые прижались друг к другу там, на крыше, напоминали им о том, что сердца еще бьются и они смогут справится со всеми. За время они сумели наладить контакт. Парни подкармливали ласточек, а те, в ответ, пели им каждый раз новую песню во время завтрака и убаюкивали колыбельной. Это согревало их вместе с маленьким, старым, трещащим, работающим на газу из баллона, обогревателем. Пусть старичок работал исправно и правда пытался делать свою работу - толку от него было не очень-то и много. Пусть большие щели в стенах были умело заделаны, тепло все равно спокойно проходило на улицу. Парни мерзли, пытаясь закутаться в одеяла покрепче, а воздух издевательски колол их под ребра, злорадно хихикая, когда по молодым телам проходила дрожь. Наверное, эта битва продолжалась бы еще очень долго, пока звонкий колокольчик не уничтожил, развеяв прах по ветру, эту идиллию в черной с голубым гуаши. Ласточка отчаянно долбила в тонкое стекло, пытаясь разбудить парней, которые это хорошо игнорировали. Они натягивали на свои головы покрывала, пока бедная птичка чуть ли не лопалась от своей же песни. Она исходилась в самых высоких нотах, пока Михаэль, с более трепетным сном, не разлепил веки и блеснул глазом из темноты на птаху. Крепкий клюв долбил стекло, пока все-таки Райн не удосужился открыть окно и впустить птицу. Крылатая тут же бросилась к Алёшиному дивану, усевшись на его плечо и начав терзать ухо. Недовольно выругавшись, Ромпе все-таки проснулся и уже хотел бросить что-нибудь в сожителя, лелея мысль, что это его рук дело, но тут же столкнулся с непонимающим блеском в глазах друга. Чернокрылая тянула за ситцевую рубаху, впиваясь в ткань когтями, а потом и вовсе клюнула за локоть. Тут же, словно по ментальному зову, подоспел и второй арендатор. Ласточка тянула за грубую штанину Ромпе, пытаясь хоть немного сдвинуть парня с места или намекнуть на то, чтобы он двигался. Слова осели на стенках глотки и совсем не хотели говориться. Эти двое, связанные одной жизнью, просто смотрели в глаза друг друга, пытаясь прочитать содержание. А ласточки кусали больно, стараясь направить этих двоих на путь к двери. Их голоса звучали громко и предельно убедительно настолько, насколько это вообще возможно у птах. Луна пристально наблюдала за ними. За тем, как птицы вели их дальше от дома, кусая за уши, ноги и пальцы. Она смеялась заливисто, чуть не обронив фонарик за которым следовали звезды, а ее карета чуть покачнулась. — Какого черта здесь происходит? — Тише! Они, кажется, хотят нам что-то показать... — Дожили, идем на поводу у пернатых. И тут же, оскорбленная ласточка клюнула Алёшу прям в темечко, заставив замолчать. Ласточки летели впереди, указывая дорогу путникам, насвистывая свою песню. Они летели чуть выше, поэтому совершенно не понимали крепких слов в свою сторону, которые слетали с языков ребят, проходивших буквально сквозь чащу, ломая и царапаясь о ветки. Говорить тихо совершенно не получалось, когда один из них споткнулся о гнилую корягу и повалил другого, прижав своим телом. И снова брань заряжала воздух, потому что слезть с товарища оказалось не так просто, особенно в темноте. А там, на верху, ласточки вместе с Луной хохотали над ними. Птицы пересвистывались друг с другом, опасливо оборачиваясь и боясь, что их 'подопечные' обернуться и все пойдем крахом. Но они тут же начали петь, так непривычно для этих птиц - ночью, но обстоятельства их вынуждали - необходимость привлечь внимание парней и вести их дальше. Звезды словно собачки бегали за своей "мамочкой", которая улеглась на мягкую, чернильную кушетку и, скрестив тонкие ножки, наблюдала за ними, подперев голову кулачком. Воздух становился все более холодным и имел странный привкус соли на губах, который тут же таял, исчезал, сливался с другими чувствами. Ноги сплетались, и корни, которым, казалось, нет конца, служили веревкой для этого. Каждый из них боялся начать дышать так, как сейчас хочется - широко открыв рот и буквально глотая воздух. Но нет, перед другим всегда хотелось казаться сильнее, выносливее, лучше. И только сейчас озорная принцесса прикрыла рот ладошкой. Нельзя было оборачиваться и смотреть то, что исчезло во времени. Его всегда облизывают горячие языки и они манят путников на последний, жаркий поцелуй. Так что она не посмела их останавливать. Пусть идут себе, вперед, прямо сквозь соленый воздух. Мягкая трава на утесе приветливо зашептала, а ласточки счастливо завели свою трель и закружили вальс в ночном небе. Морские волны разбивались о острые мечи скал, пена вздымалась белым смерчем. Возможно, это платье какой-то невесты, утонувшей в море, а может сигаретный дым капитана, не покинувший свой корабль. Множество легенд хранит в себе пена, но в любом случае она всегда готова рассказать их, но лишь самый благородный слушатель снимет шлейф загадки и сможет ими насладиться. Вдали ветер, словно дитя, стучал невредимыми палочками по своему лесному ксилофону, жадно глотая каждый звук. Ему нравилась эта мелодия, а нравилось ли другим - его совершенно не волновало. Но, к счастью, все живое испытывало наслаждения от детской проказы. Звезды переливались бенгальским огнями, послушно следуя за Луной. Они думают, что будут жить вечно и что мир от них никуда не убежит. Но этот самый мир только гнал вперед, даже без их согласия. Ласточки пели им колыбельную, а трава служила периной. И только сейчас озорной ветреный музыкант донес им совершенное неожиданный запах - гари и паленного дерева. — Я ведь говорил, что ласточки дом защищают, а ты не верил! — Наш 'дом' сейчас целуется с огнем. Какая к черту защита? Миха даже пихнул Алёшу локтем под ребра, чтобы утолить свое негодование. — Дом - не только дерево и цемент. — А что же еще? — Лет через пять сам поймешь. Райн лишь недовольно нахмурил брови и поерзал на траве. — Неужели, все именно так закончится? Просто сгорит? А ведь осень, а там и зима... — Суждено этому было сгореть, что же поделаешь. Кстати, я не думаю, что мы когда нибудь встретимся. — Не думаешь? — Не думаю. Алёша был старше Михаэля всего на пять лет, но все равно чувствовал ответственность за него. За такого ребенка во взрослом теле. Определенно, он будет скучать по нему и вспоминать эту ночь через много лет. А пока ему было просто жаль, что он не смог его защитить. И он просто хотел верить, что последняя глава этой их книги была сожжена не просто так. Глупо будет прощаться, когда волны впитывают каждый звук, и само небо подслушивает, а тишина давит на язык, заставляя Сон целовать их веки. — Запомни только одно: все в чем ты нуждаешься, все что тебе нужно – в твоих руках. Ветер разнес слова по лесу, а озорная принцесса смахнула гордую слезинку к лица. Такие книги всегда было жалко дочитывать. Возможно, эта фраза и пробила сон Михаэля и он ее даже запомнил, а, возможно, и нет. Тут все завысило только от него. От юного и бессмертного. Сама Луна веером пыталась отмахнуть запах горелых страниц и жизни, убаюкивая этих двоих. Ласточки насвистывали, раздуваясь от чувства выполненного долга. И все было вроде как обычно для всего мира, только тишина слишком больно давила на сердца и легкие двух все еще живых.