Кайл, ну пожалуйста

В школьном туалете Баттерсу не нравилось, тут плохо пахло, происходили странные вещи, его окунали башкой в унитаз в средней школе, а ещё из кабинок иногда доносились не очень приличные звуки. Но сегодня было спокойно, хотя запах продолжал оставлять лучшего. Ну просто место для вершения чьих-то судеб, не меньше. Стотч судорожно выдохнул, обнимая себя и рассеянно потирая локоть. Ему не нравилось пропускать уроки, его за это могли и наказать, если узнали бы. Хотя его собеседник заверил, что всё «на мази». Как будто из-под толщи воды послышался звонок на урок, Баттерсу очень захотелось сорваться с места и прибежать в класс, искренне извиниться и послушать интереснейшее вещание о формулах геометрии, но дверь открылась и зашёл Маккормик собственной персоны. Как всегда его счастливая позитивная рожа с залёгшими под глазами синяками, ссадины у брови и на губах вместе с улыбкой, подрагивающие руки с длинными пальцами, неизменная оранжевая парка, скрывающая его потухшие голубые глаза. Баттерсу нравился Кенни, его сумасшествие, его раскованность, безбашенность. Пусть он таскался за Картманом и выполнял больные прихоти ублюдка, ему хотелось быть прихвостнем кого-то более гуманного и… доброго, что ли. Таким ему виделся Кенни. Поэтому когда парень подошёл к нему на перемене два урока назад, выдохнул над самым ухом и сказал быть в этом месте в это время, Баттерс не сомневался, что ноги сами приведут его в этот задрипанный туалет. — Снова здарова, Лео, — эта его ухмылочка на потрескавшихся губах, произношение его настоящего имени в таком звучном сокращении. У Баттерса перехватило дыхание от смущения. Он робко улыбнулся, делая шаг в сторону доброжелательного Кенни и отлипая от стенки. Сколько всего он уже сделал для него, работая на два фронта, и сколько ещё был готов сделать ради этих его ухмылок и «Лео». На его приветствие Стотч так и не ответил, продолжая просто смотреть на парня. Маккормик же без тени смущения продолжил: — Наверняка догадываешься, зачем я тебя позвал, не так ли? — Баттерс пожал плечами, мол ему всё равно зачем. — Это снова из-за Эрика. Эрика Картмана, — голос его неприятно дрогнул, и он сжал кулаки. — Кого же ещё, — сухо прокомментировал одноклассник. Всё касалось Картмана, весь мир крутился вокруг его жирной орбиты. Как это бесило… — Твоя помощь для нас единственная возможность, ты знаешь, — Кенни вмиг посерьёзнел, потом достал из кармана сигарету и спички, закурил, подойдя к окну и открывая его настежь. Вообще-то, тут конечно нельзя было курить, но это же Маккормик. Мысль о том, что эту сигарету Кенни мог отработать ещё час назад у кого-то из параллельного класса, вызвала у Баттерса дрожь. — Для меня тоже, — чуть тише и нахмурившись, добавил всё тот же надломленный голос. — Я даже не знаю, чем ещё могу помочь, если честно, — или знал, но просто не хотел. Стотч вдруг вспомнил момент из детства, когда его мать хотела утопить его. Почему сейчас? К чему это грустное и далекое больное чувство в этот момент? — Зато знаю я, — после недолгого молчания ответил Маккормик, поворачиваясь к нему и грустно улыбаясь. Он тут же поморщился из-за потянувшей ссадины. Неужели ювелирная работа Такера? Баттерс часто заморгал, пытаясь сосредоточиться на речи одноклассника, чей вид постоянно наводил на вопросы и сбивал с толку. — Как ты относишься к Картману, Лео? Меланхоличные затяжки Кенни завораживали. И всё эти его длинные тонкие великолепные пальцы. Снова его имя на этих красивых губах. Запах дыма действовал не хуже нашатыря, долбя парню куда-то в мозг. Может, это вовсе и не табак. Баттерс задумался, наблюдая за полётом дыма, попадающего в спектр солнечных лучей, заливающих это убогое место. Как же он относился к своему «лучшему другу»? — Он сделал для меня много хорошего. — Но и много плохого, не так ли? — Так. — Значит, всё не так уж и гладко в вашей дружбе? — Я об этом не думаю. Разве друзья должны всегда быть друг к другу добры? Выместить свою злобу на близкого человека это просто метод разрядки, — Стотч пожал плечами в очередной раз, повторяя вызубренное наизусть. В начале их странных отношений с Картманом жирный заставил его выучить много всякого бреда. Видимо, на такие случаи. Кенни, прищурившись, наблюдал за ним, и это тоже вызывало лёгкую дрожь. Его изучающий взгляд, блуждающий от уложенных светлых волос до выступающих под футболкой худых ключиц. Баттерс зарделся. — Ты не думаешь, значит, — задумчиво выдохнул Маккормик тонкую струйку дыма в сторону Стотча. — А что если я расскажу тебе, за что я ненавижу Картмана? — Я… я думал, что вы друзья, — неуверенно ответил Баттерс, делая ещё несколько шагов в сторону одноклассника, подходя совсем близко, присаживаясь на подоконник с облупившейся краской. — Да, может когда-то мы ими были. Пока однажды он не решил «подшутить» надо мной. Ну знаешь, эти его шуточки, такие «уморительные», — был бы в руках Кенни измеритель сарказма, так он бы уже пробивал потолок, — обожаю их. Так вот, он привёл меня в спортивный зал после уроков. Кстати, тогда я ещё был девственником во всех отношениях, представляешь? — Он усмехнулся, туша сигарету об собственную ладонь, превращая глаза Баттерса в два блюдца от увиденного и слегка морщась от неприятного ощущения. — Не боись, это не первый раз, это место у меня уже закалённое. Картман сказал, что в подсобке меня ждёт сюрприз, и что мы отлично проведём время. Я поверил, просто потому что мне захотелось поверить в то, что мой друг сделал для меня какой-то сюрприз. Смешно сейчас думать об этом. В подсобке действительно оказался тот ещё подарок. Я бы с удовольствием попросил тебя отгадать, что же там было, но вряд ли тебе в голову придёт учитель по физкультуре. Может помнишь, такой усатый и высокий, он всё время орал на нас за любую промашку. — Баттерс сглотнул и кивнул, всё ещё не придя в себя от потушенного об кожу окурка. Он помнил, как этот физрук случайно касался его задницы, когда все ребята выполняли наклоны вниз, но не придавал этому значения тогда. — Картман толкнул меня внутрь и захлопнул дверь, отрезая меня от внешнего мира. Из школы все уходят, в этом помещении только я, мой «друг» и больной на голову извращенец-педофил. Я подумал, он убьёт меня прямо в этой подсобке, может всадит нож в сердце, в почку или куда ему там захотелось бы. Всё оказалось проще. Он вцепился мне в волосы, заставил встать на колени и стал тыкать своим хуем мне в лицо. Так началась карьера великого минетчика нашей захудалой школы, довольно прозаично, не находишь? Кенни улыбнулся, но выглядело это так жалко, что он поспешно стёр улыбку с лица. Его одноклассник едва дышал, бегая глазами по его равнодушному выражению. Такой истории он явно никогда не слышал. — Я вижу, тебе не терпится узнать, а зачем Картману всё это было нужно? Ради забавы ли? Не только ради неё. Физрук заплатил ему. Хорошие деньги. Тогда я стоил гораздо дороже, те бы цены да в наше время, — усмехнулся Маккормик, но растерянное и испуганное лицо Баттерса подавило его веселье. Парень в рыжей парке сплюнул на пол сквозь зубы и посмотрел в окно, щурясь от солнца. — Это правда? — Стотч прозвучал так пискляво и резко в образовавшейся тишине, что сам испугался своего голоса. Ответом ему был лёгкий кивок. — Я ненавижу Эрика Картмана, Лео. Очень сильно. И мне хочется, чтобы все на свете пропитались этим чувством, — Кенни посмотрел ему в глаза, ища понимания и с удовольствием находя его зачатки. Оставалось раздуть пламя. — Ты знаешь, что он делает с Брофловски? Как он его насилует? Избивает? Как он избил Стэна за то, что… неважно, в общем, за что и когда это было. Картман опасный и очень плохой человек, понимаешь? Баттерс хотел возразить, открыл было рот, но поперхнулся воздухом, когда на последнем слове Кенни взял его за руку. Резко замолчав, он перевёл взгляд на их ладони, потом снова на серьёзное лицо перед собой. Стотч кивнёт и поймёт столько раз, сколько потребуется, лишь бы Маккормик не отпускал его. — Ты должен нам помочь, Лео, — уверенно произнёс Кенни, сжимая чужую ладонь в своей, касаясь большим пальцем выступающих костяшек. Он поднёс тыльную сторону кисти к своим губам, оставляя на коже едва ощутимый поцелуй. Это не было в его прописанном плане, это был просто маленький бонус, который должен был стать чем-то вроде вишенки на торте. И изумление на красивом, словно выточенном из камня, лице Леопольда Стотча подтверждало его мысли. Баттерс хотел его, также низменно, как и все его предыдущие любовники, возможно даже не осознавая этого целиком. Эта истина открылась Кенни ещё в детстве, когда они переодевали беднягу в девчонку, когда они играли в супергероев и он был Мистерио, сражающийся с доктором Зло. Взгляды исподлобья, в спину, в открытую, обкусанные губы, желание втереться в их компанию, яростная помощь и постоянное нахождение где-то рядом. Кенни мог сделать Баттерса своим мальчиком на побегушках по щелчку пальцев, но ему это было просто не нужно. Он поднялся поцелуями выше от ладони до сгиба локтя, вызывая ощутимые мурашки у одноклассника, такого податливого и открытого. Нет, это совсем не Крейг, это какие-то другие чувства, тягучие и словно остающиеся в воздухе. Не выдерживая создавшегося напряжения, Стотч нервно сгрёб Маккормика в охапку и вжался лицом в его плечо, вдыхая аромат травки и алкоголя. Ему не нужно соблазнять его, чтобы тот сделал всё, что потребуется. Прокрутив эти мысли в голове, Баттерс повторил их вслух и отстранился. — Я делаю это, потому что хочу, — как-то слишком потерянно произнёс Кенни, не ожидая такой реакции, но Стотч поднял руку, прерывая его и глубоко вдыхая. — Правда, не надо. Просто скажи, что я должен сделать, — он задумался на мгновение и добавил, — пожалуйста, Кенни.

***

Он не верил, что это сработает. Поджилки тряслись, в горле стоял ком, глаза предательски чесались. Чёрт, это бред. Конечно, Баттерс попробует, как хороший мальчик, сделает, что надо, но сам он не верит. Бред. Полный бред. Дома у Эрика как обычно чисто и пахнет чем-то очень вкусным, но угадать блюдо по запаху не выходит. Они сидят вдвоём уже так долго на этом зелёном диване, словно так должна пройти вечность. Баттерс нервно сглатывает, ладони у него вспотели, он постоянно проигрывает Картману, а тот считает, что его любимая подстилка просто поддаётся своему хозяину. Пусть считает, это неважно. Сегодня у них дружеская ночёвка. Вообще-то, Картман ненавидит ночевать с кем-то кроме Кайла, но его семья на время уехала к бабушке, лежавшей при смерти. Брофловски пришлось очень жёстко наказать перед отъездом, потому что иначе тяжёлый труд Эрика просто пойдёт насмарку за целую неделю в разлуке. Удостоверившись, что смски приходят исправно вместе с фотографиями, Картман позволил себе расслабиться и даже провести время со своим «лучшим другом». Ему так отчаянно не хватало привычной рыжей рожи рядом, что эта замена тоже была неплоха. Живое существо, вот что действительно было ценно в этом худеньком блондинчике с видом побитой собаки. Поэтому он, немного поломавшись, разрешил другу остаться на ночь. Но Баттерса трясло. «Я не сделаю этого, я просто не смогу, Господи, почему именно я — ключевая фигура их операции?» — мысли крутились в его голове так быстро, что вызывали отдающую боль в висках. Хотелось завыть, забраться на стену, жалобно скулить, но Стотч старался глубоко дышать и не поддаваться. Нельзя, чтобы Картман заподозрил неладное, всё отлично, всё как обычно. Ближе к ночи они поднялись в комнату Эрика, где Баттерс по привычке сделал домашнюю работу за них двоих. Когда он закончил (между прочим, Стотч выучил испанский до того уровня, на котором его должен был бы знать Эрик, делай он все задания самостоятельно), Картман уже похрюкивал во сне. Парень упёрся в него взглядом, наблюдая за равномерным дыханием заснувшего. Ему просто не хотелось делать то, что надо было сделать сию секунду. Он просидел так пять минут, десять, не шевелясь за письменным столом и наблюдая за сном одноклассника. В конце концов Баттерс поверил, что опасности нет, или просто убедил себя в этом. Бесшумно выскальзывая из-за рабочего места, Стотч подполз к своему рюкзаку и дрожащими руками достал всего два предмета: коробочку в цветочек и респиратор. Надеть на себя маску оказалось делом сложным, особенно когда тебя трясёт похлеще, чем от какого-нибудь ужастика с выпрыгиванием чудовища на экран. Справившись с этой задачей, Баттерс ещё пять минут наблюдал за Эриком. «По шкале от 1 до 10 как странно я выгляжу, сидя на полу в комнате Картмана в респираторе и с девчачьей коробкой в руках?» Стотч подавил в себе истерический хохот, снова глубоко вдохнул и выдохнул, вскрывая данное ему Маккормиком. Тот самый галлюциноген, превращённый умелыми руками в горящую без помощи дыхания вещичку. Что-то вроде дымовой шашки, только от этого ты просто сойдёшь с ума в галлюциногенном бреду. Сосчитав до трёх, Баттерс зажмурился и поджёг конец трубки, который моментально начал дымиться, испуская клубы дыма всё гуще и гуще. Стотч завороженно смотрел на это действо, пока не вспомнил, что лучше быть прямо возле Эрика с этой херовиной. Если он проснётся, объяснить происходящее будет трудно. Очень трудно. Кенни сказал, вырубить его, если это произойдёт, якобы от действия наркотика он всё равно этого не вспомнит. Но Баттерсу было чертовски страшно. Если эта вещь такая мощная, то вдруг она всё равно доберётся и до его мозгов? Несмотря на респиратор? Он выглядит очень ненадёжным… Несколько взмахов густым дымом вокруг головы Эрика, который нахмурился и тяжело задышал во сне, тем не менее не просыпаясь. Следующий шаг — начать говорить. Проклятье, как назло в горле пересохло, а кашель точно разбудит эту тушу. Стотч наклонился к уху Картмана и, игнорируя свой тихий хриплый голос нуждающийся в откашливании, попытался начать: — Как ты мог, Эрик, — от этих слов лицо спящего исказила тревога. Такая искренняя и неподдельная, что Баттерс на секунду опешил. Каждый раз, когда он хотел отступить и бросить эту затею, парень вспоминал историю Кенни, рассказанную в вонючем школьном туалете вместо урока геометрии. Это возвращало его к реальности, к правильности его действий. Голос его стал твёрже и решительнее, — ты чудовище, Картман, как ты мог, как?! Хотелось истерично заорать, начать его бить, трясти и, почему-то, заставить зарыдать, но нельзя. Только этот шёпот под равномерное покачивание галлюциногенной трубки над его лицом. Чем больше Стотч повторял одно и тоже, тем больнее отдавало ему в висок какой-то тупой болью. Речь его становилась всё более несвязной и странной. Он даже не заметил, как начал говорить о себе. Тихий голос продолжал шептать: — Ты уничтожил меня, разрушил, превратил в мессиво, меня, Картман, ты убил не кого-то, а меня, своего друга, единственного друга, проклятый Эрик, убийца, чудовище, чудовище, чудовище, — Баттерс не чувствовал слёз текущих по его щекам, он словно в тумане следил за метаниями одноклассника по кровати и продолжал обвинять в своём убийстве. Импровизированная шашка догорела, чёрный мундштук, в котором она держалась, вместе с респиратором были засунуты в глубины рюкзака. Споткнувшись об свою же ногу, Стотч рухнул на пол безвольным мешком, подполз к коробке в цветочек и также засунул её к учебникам и тетрадкам. Нога предательски болела вместе с головой. Баттерс не смог заставить себя подняться, он даже не понял, каким чудом заставил себя сейчас убрать все улики своего натурального преступления. Смотря в потолок мутным взглядом, он только к утру провалился в тревожный сон. Баттерс даже не подозревал, что его респиратор дефектный и пропускает часть галлюциногена внутрь, подвергая его своему воздействию. (дальше писалось под Mother Mother — The Sticks (спасибо Mr. Abomination за эту песню)) Так длилось несколько дней на той пустой неделе без Кайла. Без Баттерса Картману не спалось, он начинал нервничать, метаться по подушке и в ужасе вскакивать посреди ночи. Смотря на себя в зеркало, Эрик не узнавал того надменного выблядка каким он был ещё месяц назад. Лицо осунулось, он набрал ещё лишнего веса из-за бесконтрольного поедания пищи на нервной почве, и взгляд его растерял всё высокомерие, присущее ему, казалось бы, с рождения. Картману было очень плохо, но он не мог собраться и проанализировать происходящее. Ему постоянно не хватало чего-то, а чего именно Эрик понять не мог, это выводило его из себя. Он мог наброситься на подушку и бить её до тех пор, пока на полу не окажется последнее перо. Его часто била беспричинная дрожь, глаза наливались кровью, он искусал в мясо щёки изнутри. Кайл вернулся, но своего мучителя не узнал, в шоке наблюдая за шатающимся по кухне Эриком, когда пришёл к нему домой сразу по приезде. На все его вопросы Картман не отвечал, стойко игнорируя любое вмешательство в постоянное головокружение и рассеянность. В конце концов свою игрушку он прогнал, позвонил Баттерсу и приказал ему приехать немедленно. Получив согласие, Эрик бросил трубку и неожиданно для себя захлюпал носом, борясь с громкими всхлипами. Он просто стоял у стены, облокотившись на неё локтем, и беззвучно плакал, крепко зажмурившись. Чувство было неприятное, гложущее, непривычное. Эрик бросил плакать в детстве, когда на место изображения слабого маменькиного сынка пришла грубая физическая сила. И сейчас эти слёзы вызывали в нём одновременно гнев и смущение. «Что со мной творится?» — безответно летала мысль где-то совсем рядом. Стотч не заставил себя долго ждать. Встретив Эрика с его безумным взглядом и дрожащими губами, ему уже было ясно, что дело близится к концу. Он ласково взял его за руку, погладил по тыльной стороне кисти, смотря ему в глаза. Это должно было успокоить ту бурю эмоций, которую вызывало такое частое воздействие наркотика. Отведя парня в спальню, он молча уложил его в постель и лёг рядом, утыкаясь носом в шею Картмана. Ничего больше. Просто дружеский физический контакт, расслабляющий сходящего с ума Эрика. Они лежали так в абсолютной убивающей тишине какое-то время, пока сбивчивое дыхание одноклассника не сменилось на равномерное спящего человека. Привычным движением надев респиратор, уже без дрожащих рук и сумбура в голове, Баттерс зажёг очередную трубку. Её дым распространился по комнате, обволок человека на постели и человека, стоящего над его телом. Было так тихо, что в голове начало звенеть, лишь бы разорвать этот вакуум звука. Стотч не хотел говорить, он уже и так видел, что всё дошло до своего апогея. Хуже Эрику стать просто не может. Так ему казалось. Подумав немного, он всё-таки решил для себя в последний раз высказать Картману всё, что накипело, потому что была такая возможность. Баттерс никогда не решится сделать этого, если Эрик будет в своём обычном скотском состоянии мудака. Пока «шашка» продолжала распространять свой дурманящий дым, проникающий в ноздри спящего и в дефектную маску его друга, Стотч начал свой красочный монолог об убийстве своей личности кровожадными руками чудовищного Эрика. Как он мог? Как он посмел задушить в Баттерсе то хорошее, что было в нём в далёком невинном детстве? Зачем он причинил ему столько боли, зачем он так изувечил жизнь Маккормика? Зачем он стал таким монстром? Мундштук опустел, слова закончились, Стотч лениво стащил с себя маску и закинул вещи в рюкзак привычным движением. В пятый раз делать это уже нестрашно. Его не трясёт. Он даже немножко доволен тем, что решил сделать сегодняшний день последним. Чтобы там ни было у ребят дальше в их операции, он своё отработал. И Стотч бы на радостях заснул и увидел бы мирный сон, вызвавший бы улыбку на его лице, но ему помешал звериный рык. В приступе чёрт знает чего на кровати сел Эрик, его бешеные глаза крутились, зрачки расширены до предела так, что почти невидно радужки. Баттерс взвизгнул, отползая от друга, но тот схватил его за тонкое запястье, дёрнул на себя, подмял, лишая возможности убежать, и его толстые пальцы сомкнулись кольцом на такой же тонкой птичьей шее. Стотчу стало не просто страшно, он буквально не мог сделать вздоха. Попытки кричать не увенчались успехом, перекрытый кислород лишал громкости его вопли, он исступленно корябал ногтями кожу Картмана на руках, пытаясь отцепить их от своей шеи. Эрик рычал, как дикое животное, нависая сверху и сдавливая Баттерса своим смертельным захватом. Он спал, а всё, что происходило, было лишь приступом лунатизма, одним из последствий злоупотребления наркотического вещества. Но ни Картман, ни потерявший надежду на спасение Стотч не знали этого. Один видел перед собой то, что должен был давно убить, уничтожить, как он мог, как он посмел, а вот просто так, ему было необходимо навсегда заткнуть извечное зудение над ухом. Второй, посинев лицом, видел человека, который не отдаёт отчёта своим действиям, который не виноват в происходящем, последней мыслью Баттерса было, что виноваты здесь все, кроме Эрика. Худые пальцы с обломками ногтей ослабли, отпустили сильные руки Картмана, разрезали воздух и упали на кровать, жертва перестала сопротивляться, жертва была наказана. Леопольд Стотч был мёртв. Осознание того, что причина его мук прекратила своё существование, неимоверно обрадовало пребывающего в состоянии лунатика парня. Он улыбнулся, погладив ладонью, чей след остался на шее мёртвого, синюю вспухшую щёку, после чего улёгся рядом поудобнее и прижал к себе ещё тёплый труп. Теперь было спокойно, теперь всё будет хорошо. Эрик больше не мог, Эрик больше ничего не посмел, никто не сможет его больше упрекать. Кайл будет так доволен тем, что Эрик снова стал собой, прежним садистским уродом, который держит его в страхе уже несколько месяцев. Его маленькая рыжая куколка. Всё хорошо.

***

Лиэн вернулась с работы только к утру, аккуратно закрыла за собой дверь, боясь разбудить своего поросёночка. Сегодня он снова мог спать не один, а со своим другом Кайлом. В их отношения Лиэн совершенно не хотела лезть, продолжая закрывать глаза и уши на стоны и вопли о пощаде со второго этажа, пока она готовила ужин. Решив всё-таки заглянуть и посмотреть на мирно спящего ангелочка, женщина приоткрыла дверь в его комнату. Первое, что она заметила, неизвестный ей рюкзак у кровати, затем взгляд её поднялся к руке, свисающей с постели, выглядела она подозрительно безжизненно. Лиэн нахмурилась, открывая дверь шире и пытаясь в слабых лучах рассвета разглядеть кого-то, кто её сыном не был. Чем дольше она смотрела, тем больше становились её глаза, тем сильнее липкий страх пробирался ей под кожу. Да, это без сомнений был хорошенький мальчик, иногда заглядывающий к ним в гости. Как же его зовут? Лева, Лев, Лео, Леопольд, точно. Леопольд Стотч. Всё выглядело нормально кроме выпученных глаз хорошенького мальчика, его вывалившегося изо рта языка, посиневшего болезненного лица. Безвольного тела, которое прижимала к себе пухлая ручонка её сына. В отличие от своего друга Эрик спокойно дышал во сне, на губах у него покоилась умиротворённая улыбка. Лиэн выскочила из комнаты, закрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной, тяжело задышала. Её сын. Эрик. Эрик поросёночек. Он спит там в комнате с… трупом? С трупом своего друга? В её доме находится труп? Стало так тесно в голове, так трудно сделать даже маленький вздох. А что, если это Эрик… Нет! Никого он не мог убить! Невозможно! Нет! Лиэн показалось, что ещё немного и она упадёт в обморок, забьётся в истерике или что-то подобное. Там в комнате её единственного и любимого сына лежал труп, а Эрик его с улыбкой обнимает. Она, не понимая, что делает, включив какие-то свои низменные инстинкты, срывается вниз к входной двери, где оставила свою сумку. Найдя телефон, женщина начинает набирать номер, её палец замирает над зелёной кнопкой, она тяжело дышит, боясь спугнуть решимость, но всё же вдавливает резину в металл. Гудки. Они такие долгие и бесконечные, такие нереальные, может и наверху всё нереально? — Алло? — Голос заспанный, вероятно чей-то сон был потревожен. Ей хотелось завыть от мыслей, что там лежит кто-то в том самом сне, из которого нельзя выйти. — Да, здравствуйте, да, — Лиэн откашливается, сглатывая подступающие слёзы. Она не дура, она понимает, что хорошенького мальчика убили, что это сделал не грабитель и не маньяк, заходящий в чужие дома. — Это Лиэн Картман. — Я вас слушаю, — кажется, это Барбреди. Ей не хочется говорить, не хочется произносить слов, которые всё равно звучат. — У меня дома мёртвый человек, в смысле юноша, это Леопольд Стотч. — Что-что? У вас дома кто-то умер? — Больше нет сил держаться, самообладание распадается, превращаясь в истерику. — Да! Да, у меня дома лежит труп! Труп Леопольда Стотча! Пожалуйста, приезжайте, я вас умоляю, пожалуйста, я так боюсь! Это мог быть Эрик, я не верю! Пожалуйста! — Она отшвыривает трубку, плачет громко, навзрыд, прижимая к себе колени и раскачиваясь на месте. Её не заботит, что от её воплей может проснуться её сын-убийца, что сюда могут прибежать соседи. Лиэн не хотела осознавать реальность, не хотела принимать действительность. Через несколько минут до неё дошло, что она только что подписала приговор Эрику. С трудом поднявшись с пола, женщина хотела было двинуться наверх и сделать что-нибудь невообразимое, избавиться от трупа, спасти сына от правосудия, но не успела. В дверь постучали. Стучали так настойчиво и агрессивно, что она изумлённо вернулась к двери и открыла её. Офицер Барбреди. Он не говорит с ней, не узнаёт, всё ли у неё в порядке, он оттесняет её в сторону и целенаправленно начинает обыскивать дом вместе со своими сослуживцами. Лиэн смотрит на них и молчит, её спрашивают, где она видела труп, но она молчит, её спрашивают, стоит ли им идти наверх, и у неё дрожат губы. Они идут, а она только провожает их взглядом. А дальше всё как в тумане.