Интервью, которого не было

(В то утро высокий ухоженный мужчина с длинными каштановыми волосами в аккуратных стильных очках, фирменном костюме и белых кедах по зарплате учителя у него на родине в каждом, вышел из элитного дома в центре Москвы до неприличия поздно. Часы показывали уже начало одиннадцатого, и дежурившие во дворе поклонницы начали неслабо волноваться. Когда такое произошло последний раз, он уезжал в Северную столицу на похороны какого-то там чувака. Не отвечая на вопросы и заверив, что распишется на всех фотках из интернета и со съёмок, он скользнул на заднее сидение автомобиля, закрыл глаза. Автомобиль тронулся с места. Водитель посмотрел в зеркало заднего вида и снова уставился на дорогу: Хозяин был не в духе. Хозяин нервничал. Хозяину было плохо… Он не знал, как и чем объяснить неожиданно вспотевшие холодные ладони, красные пятна, выступившие на щеках, расползшиеся ожоговым узором по телу. Он не страдал аллергией, не боялся звёзд мировой величины. Даже с высокой температурой и, стоя на краю обрыва, мог владеть собой… На дне его ясных тёмно-голубых глаз всегда плясали искорки иронии. И страдать он имел право только глубокой ночью, пару часов, пока особенно крепко спит любимая жена, которую, казалось, искал всю свою длинную, насыщенную и по-своему страшную жизнь. Он попросил остановиться, несколько раз быстро оглянувшись, вышел из машины, купил в палатке воду из холодильника и дезинфецирующие салфетки. Их наличие в маленьком кожаном портфеле всегда успокаивало. Потому что руки жать нередко приходится слишком многим. А он этого искренне не любил. Пока добрались по пробкам до места назначения недалеко от места работы, он выпил воду и потратил пару салфеток, вытирая нервно потеющие руки. Сложил их стопочкой на сидении и попросил выбросить. И протереть салон. И купить те витамины, которые прописывал когда-то от нервов врач. За столиком сидел невысокий мужчина с грустными глазами цвета ясного осеннего неба. Сидел неподвижно, точно выслеживая жертву. Или дожидаясь конца света. Он был похож на ящерицу, ждущую рассвета. На птицу, готовящуюся к взлёту… — Здравствуй! Давно ждёшь? Андрей не узнал свой голос. Столько нервов в коротком вопросе, это дико непрофессионально. Даже в общение с друзьями непрофессионализм допускать нельзя. — Достаточно, — Глеб вышел из оцепенения. В действительности он пришёл примерно полчаса тому назад. В метро пробок нет. — Не переживай, этот разговор нужен мне, а не тебе. — Хорошо. Портативная, но высококачественная видеокамера, маленький профессиональный диктофон. Привычка слишком долгой работы в одной и той же сфере. — Ответь мне на один вопрос, — взгляд тёплых и живых аквамариновых глаз пронизывает душу опаловых до самого дна. — От ответа на него зависит, будет разговор или нет. Ты пил сегодня? — Нет. Я уже дня три, наверно не пью. Но, если ты а-приори веришь слухам, я лучше пойду. За дальним столиком замирает и распрямляется, готовясь вскочить охранник-клавишник-басист. Обмен взглядами походит на обмен мыслями. И на треть секунды Андрей жалеет, что с самого начала ему запретили брать с собой оператора. — Нет, Глеб, подожди, — усилием воли заставить себя схватить его за рукав. Усилием воли заставить себя не отдёрнуть руки. — Не уходи. Я буду слушать только тебя. Клавишник за пределами видимости расслабляется и просит официанта принести поесть. Напряжённые мышцы, которые чувствуются даже через рукав чистого, хоть и очень старого, судя по виду, пиджака, ослабевают. Отлично, Андрей, ты по-прежнему профессионал. Теперь закрепи успех. — Тебе что-нибудь заказать? — Кофе… Похожий чем-то не большую ночную птицу, он смотрит немного сонно поверх плеча. Сквозь стеклянные двери на улицу, на большую дорогу, где туда-сюда снуют машины. Ему есть, чем заплатить и за кофе и за такси… Но дома отнюдь не фигурально абсолютно нечего есть. И девушка на вечной диете тут самый плохой помощник из возможных. — Кофе, вареники с грибами и греческий салат. Мне — зелёный чай. Официанты — нежить, машины для обслуживания электората. Вот только почему каждый раз при виде этого мусора тяжелеет, точно гружёная подносом с бокалами, правая рука, и в горле сворачивается чёрной гусеницей отвращения достоверное знание: каждый третий официант плюёт в суп или кофе того, кто ему не нравится. И уверенная максималистическая ложь: из этих троих сам был (о, нет, не был, не был никогда!) вторым. — Итак, — камера подмигивает красных огоньком, и официантка ушла готовить еду. Над головой висит, прогорая, нимб. — Ты сказал, что это важно и нужно, прежде всего, тебе. — Да. Меньше всего на свете я хочу, чтобы эта плёнка увидела свет. Но, в случае, если что-то ещё произойдёт, я хочу, чтобы ты пустил её в эфир. — Хорошо… — нимб догорел, и от чего-то, осыпаясь пеплом, больно опалил торчащие между тщательно отутюженных волос кончики ушей. Не то, чтобы было в новинку чувствовать, как тебя ругают или что-то в этом духе, но… — Тогда начнём. Итак, последний раз тебя видели по телевизору полгода тому назад. Тогда вы с братом пришли на съёмки вечерней передачи для Первого канала перед «Ностальгическим концертом» Агаты Кристи в Москве. Что произошло потом? Официантка приносит салат при виде которого желудок отчаянно сигнализирует нервной системе, что знаменитый журналист, сидящей напротив наверняка святой. Но сначала кофе. И одуряющее пахнущий мёдом и свободой зелёный чай. — Давай я расскажу всё с самого начала? — В 1988го года? — как можно сдержать улыбку, если кривоватые зубы можно удобно спрятать за чашкой? — С 70го, если угодно. Но лучше с 98го. Так будет честнее всего.) *** Так случилось, что этот год стал переломным не только в плане финансового благополучия страны, но и жизни многих творческих коллективов в целом. В этом году появилось и исчезло больше групп, чем когда бы то ни было прежде. Появились, вспыхнули люди, о которых никто и никогда не слышал раньше. Разгорелись конфликты, которые тлели до сих пор… Этого парня звали Дмитрий. У него были длинные прямые тёмно-русые, с рыжеватым отливом патлы, огромные светло-голубые глаза и пугающе еврейский мозг. Так или иначе, коренной москвич из удалённого узбекского кишлака, получивший образование не хуже, чем сам БГ, просчитывал комбинации с той же лёгкостью, с которой его квартиросъёмщик настраивал любой приёмник на «Радио Свобода». И, казалось, он не имеет ко всей этой истории никакого отношения… Но не упомянуть о нём, особенно сейчас, созерцая, как каждые две недели он тщательно замазывает пробивающиеся русые корни кардинально чёрно краской, было бы преступлением. Собственно говоря, сам сдвиг по фазе начался в тот самый день, когда… — Народ, мы попали… Человеку, лишённому музыкального слуха, различить голоса Самойловых иной раз бывало действительно сложновато. Однако, отсутствие эмоциональной окраски и странная, точно старческая (в 34 года!) хрипоца выдала вошедшего с головой. — Отлично, — равнодушно отозвался увлечённый делом крайней важности — отбиранием у Котова барабанных палочек, отозвался Саша. — А поподробнее? — Я… — А он оборудование оплатил, а заказать его не успели, — сдал с потрохами брата, входя следом на репбазу, Глеб. — И что теперь? — Андрей вернул, наконец, себе орудие труда, а Козлову пришлось вынимать из ладони занозу. — Они не понимают, что дефолт, мы не просто не были готовы, но даже не имели возможности подготовиться. — Самым разумным, — Вадим опустился в кресло, тяжело вздохнул, стаскивая с волос резинку, — будет сейчас прикинуться ветошью и не отсвечивать. Пахать сколько сможем. Не люблю жить в долг… В резинке запуталось несколько длинных курчавых волосков. Три чёрных и один — совершенно седой. *** (— То есть, когда в стране случилось… то, что случилось, группа оказалась на грани разорения? Чай остыл. Собеседник умял салат, допил кофе, обменялся парой мыслей (а Андрей уже не сомневался в телепатической связи) с клавишником, и сейчас с выражением лица уличного кота, которого пустили к миске с дорогим кормом, рассматривал горшочек с варениками в сметане. Информация была не то чтобы в новинку. Сам волосы на голове рвал, соображая судорожно, как жить после обрезания зарплаты на два нуля и взлёта доллара в три с половиной раза аж за неделю. Но раньше никто и никогда не упоминал, насколько плохо всё было в несомненно самой любимой рок-группе русского народа… Лишь недавно, в какой-то книжке встретилась мысль о том, что денег в те времена было мало у всех. — Ага, так и было. Если бы не помощь коллег и журналистов на тот момент, всё могло бы кончиться очень прискорбно. Особенно для меня. — Но ты часто говорил раньше, что в любом случае связал бы свою жизнь с музыкой. Просто не мыслишь себя в другом амплуа. — Да, но, если бы группа развалилась в тот момент, когда продюсеры и директора больше всех грызли локти и массово прыгали в окна, у одинокого поэта шансов выжить не было никаких. Многим в те времена приходилось работать. А это как раз то, чего я абсолютно не умею и никогда не горел желанием учиться… Официантка принесла новый чай, вторую чашку, поменяла салфетки. Инстинктивно Андрей вытер одной из них стол, на котором остались мокрые отпечатки его ладоней. Разговор становился всё более и более интересным.) *** На самом деле, нищета, съёмные квартиры, дикие долги, скачки курсов, выборы, теряющая устойчивость политика немало повлияли на оказавшегося странно восприимчивым к подобного рода явлениям Вадима. Являясь единственным, как он не раз говорил, здравомыслящим человеком в этой группе, он изо всех сил старался сделать как лучше… А вышло… Героин во все времена стоил дорого. Дорого стоили лекарства. Платить за квартиру было тоже невыносимо. Пришлось научиться готовить, обращаться со стиральной машинкой, веником и половой тряпкой. Бросить есть в ресторанах. Вернуться к обычной отечественной водке и дешёвой одежде… И только героин стоил по-прежнему дорого. Если спросить Вадима образца 2000го года, на что уходили деньги группы, он без зазрений совести ответил бы: на наркотики и алкоголь. Денег не было. Так зачем тратить их на что-то ещё? … Всё изменилось настолько неожиданно, будто солнце упало с неба. — Послушай, ну не стоит так ко всему этому относиться… Подбирать слова сложно даже человеку, чей IQ превышает IQ ноосферы, а воображение богаче, чем у Бога. Технический склад ума и неоспоримый художественный дар. Абсолютно, критически, болезненно ледяные пальцы и пронизывающий холодом почти что мёртвый, всегда отсутствующий взгляд. Старший друг, товарищ, вытаскивавший не раз и не два из самых страшных и глубоких, непроходимых проблем. Откуда, всё же, ему знать, что значит, жить, верить, надеяться и вдруг, вместе с одним человеком, всё потерять? — Ты не понимаешь… Под ногти, инстинктивно сжатых в кулак пальцев забивается пушистый ворс покрывала на большом диване. И от вина кружится голова. Сжимает спазмами горло. И, кажется, что действительно остался вдруг наедине с целой вселенной. И лишь песчинка перед всесильным Творцом. — Ты не поймёшь, Эд, не надо в это лезть! — Я могу понять всё, если мне достаточно внятно объяснить. Как объяснить, что рваную рану в груди достаточно уже полили йодом все, кто умудрился и до этого натоптать в душе. Все, кого никогда нельзя было пускать в этот маленький, по-своему уютный, хоть и сложновато для понимания устроенный мирок… — Когда постоянный состав группы — ты да Серёга*, трудно понять, что такое… одно сердце на троих. И лишь запоздало уставиться на осколки разлетевшегося вдребезги бокала, вонзившиеся в руку. На смесь из крови и вина. На перепуганный взгляд ни в чём не повинного друга. Он не выносит крови. Запомни, Вадик, это навсегда… И не почувствовать боли. Перестать чувствовать, засунув свою треть сердца в формалин, любую боль, любые обиды раз и навсегда… *** (От стеклянных дверей повеяло вдруг могильным холодом. Или это остекленевшие от неимоверной силы, хоть давней, но и поныне живой боли опаловые глаза напротив заморозили всё сущее вокруг. Так сложно подбирать слова, когда гости плачут. Когда рыдают дети, размазывая сопли по лицу. Когда плачут обиженные или обозлённые женщины, закрывая лицо руками. Когда дрожат губы у взрослых состоятельных мужчин… В такие минуты до ужаса хочется только одного — забыть о том, что твоё лицо знает без малого весь русскоговорящий мир, отбросить как ядовитую змею микрофон. И, путаясь в проводах, отмахиваясь от редакторов, задать отменного стрекоча. Не останавливаясь до самого Пруда. А, может, даже не останавливаться. Окунуться в ледяную по велению потусторонней московской власти, грязную воду. До середины ещё можно дотянуть. А дальше — никак. Говорят, здесь уже утонуло несколько журналистов. Что ж, одним больше, одним меньше — не нам считать… А почему слёзы вызывают панику, не сложно понять… — Мне даже сложно вообразить, что ты почувствовал в тот момент… За дежурной казалось бы фразой — собственная боль, неутолимая и неутолённая. Занозой навсегда застрявшая в сердце. И, кажется, что все проходят через это, но… Андрей снял очки, расфокусированно посмотрел вдаль. Это всегда помогало заставить непрошенные слёзы затечь обратно в глаза, а растревоженные раны — прекратить болеть. Он, как журналист хоронил, провожал слишком многих. Он не успел на похороны единственного, кому был нужен именно тогда… Он знал, знал наверняка, что пережил 2го марта 2001го года Глеб. Что переживал каждую секунду до того самого дня, когда… — И всё же, — смотреть на мир через рамку оправы куда привычнее. И, кажется, что за неё можно спрятаться раз и навсегда. Даже от самого себя. — 2001й тоже был сложный год для всех. И, наверно, многие ожесточились под влиянием быстро меняющегося мира. Или нет? — Не ожесточиться… — Глеб промокнул глаза салфеткой, рассеянно посмотрел на мокрые пятна на ней. — У меня не было возможности определить, что именно и в какой момент случилось. Я, знаешь ли, решил тогда, — болезненный смешок, и кончики ушей по неизвестным причинам снова вспыхивают огнём, — здоровый, мать его, образ жизни вести… — Получилось? — любой повод, чтобы улыбнуться. Любой повод, чтобы перестать видеть мир через призму одиночества и боли человека напротив. — Не особо… Кривая ухмылка. Сойдёт за улыбку. Но Андрей и не подозревал, собираясь утром на это интервью, насколько будет тяжело. — Но, если предположить, что могло произойти за тот год такого, что привело к… таким последствиям, которые мы видим сегодня? Официантка убрала опустевший чайник, собрала измятые салфетки, предложила что-нибудь повторить. И, не дождавшись ответа, удалилась. На завтра она попросит выходной и будет, сама не зная почему реветь, сидя, запершись в комнате, весь день. — Я думаю, в то время, когда он был нужен мне, маме, Наташе, Яне… Котову, Эдмунду… всем нам, он общался не с теми людьми.) *** На улице лил дождь. Парень с длинными прямыми, теперь уже чёрными волосами верил, что его вызывают многочисленные проклятия, ниспосылаемые им своей любимой, но такой неуправляемой группе. Часы показывали уже начало первого, а он всё сидел за маленьким типовым совковым столом в неудобной позе, уложив руки на плечо, ритмично сжимая в пальцах собственные волосы и уткнувшись носом в раскрывшую капюшон кобру на плече. — Дим? … Иди спать? — Сам чего не спишь? — не меняя позы, не отрывая пустого взгляда от столешницы. — Не могу спать под скрежет шестерёнок в твоей голове. Ну, что случилось? Хакимов расплёл руки, шумно уронил их на стол. Наверно, если бы в Москве нашёлся какой-нибудь другой музыкант с явным талантом менеджера, сдававший комнату практически за «спасибо», возможно, вся жизнь сложилась бы иначе. Но судьбе было угодно, чтобы на пути Вадима Самойлова возник когда-то именно этот человек. — Что с вами, наркоманами, делать? — бессильно проговорил Дима, глядя сквозь длинную рваную чёлку, которая войдёт в моду только через несколько лет, на большой и тяжёлый холодильник «Бирюса». — Сашка в больнице… Припёрся сегодня с передозом. Только и успел, что глаз мне подбить в ответ на предложение вызвать врача. Дальше рассуждать было некогда. Завтра надо ехать от принудительного его отмазывать, иначе 8 концертов коту под хвост, а у меня сил абсолютно нет… За последнее время мир слишком сильно изменился. А он-то думал, что купил спокойствие за свидетельство о разводе. За популярность. За возможность хоть сколько-то свободно дышать… Но мир снова встал на уши, когда в один прекрасный день трубку сняла мама. Её усталый и почти больной голос. Долгий, бессмысленный разговор о том, что просто переломаться мало. Что нужны лекарства и надзор профессионального нарколога. Что психика после такого «лечения» останется повреждена раз и навсегда… Понимание, что уговаривал тогда не маму и не Глеба, а себя, приходит только под абсолютно больным взглядом пары светло-голубых глаз сердобольного барабанщика дружественной группы. Вокруг левого разливается фингал. В правом от нервов и недосыпания полопались сосудики. Понимание, что творишь. Понимание, что нельзя больше врать. И что нужно искать выход. Свой собственный. Прямо сейчас. Выход нашёлся в записной книжке — тогда они ещё были в ходу — на букву «Ф». Человек, к которому невозможно было относиться равнодушно, взял трубку почти что сразу, точно ждал звонка от давнего друга, дружбы с которым как будто стеснялся. Дружба с которым строилась далеко не на обычных в шоу-бизнесе товарно-денежных отношениях, нет. Таких друзей не бывает много. У брата такой был до прошлого года только один. У Вадима теперь их осталось два. — Слушаю тебя, — мягко и тихо поприветствовал Макс. — У тебя есть 25 тыщ до востребования? — Есть. Тебе зачем? — Я… Отчаянно хочется, чтобы он прочитал мысли, чтобы понял желание и сказал «Да, конечно, давай встретимся завтра там-то и там-то…» — Вадим, два часа ночи. Пожалуйста, не тяни время. Наверно поэтому работающие с ним артисты отличаются выхолощенным поведением и чересчур яркими синяками под глазами. Наверно, поэтому он единственный не давит на своих рабов, зная наверняка, эти тихие вкрадчивые интонации засаживают в душу тонкие длинные иглы абсолютного льда… — Я хочу завязать. Но у меня нет налички, все деньги до копейки в деле… Фадеев шумно вздохнул. — Рад, но. Пойми, Вадим, я эти «старые песни о главном» от Линды пять лет слушал. Достало. Так что, в руки деньги я ни тебе, ни Глебу, извини, не дам. Лучше приезжай сейчас ко мне, а утром вместе поедем в клику, какую скажешь. Я всё оплачу, отдохнёшь… Идёт? Кивнув так, будто Макс мог видеть это, Вадим сбросил вызов. Душераздирающе зевнув, Дима сунул ему в руки кружку чая с молоком, вернулся на насиженное место. Правда, очевидно, разговор, свидетелем которого он стал, возымел на него некоторое действие. Во всяком случае, на сей раз он сел ровно, более расслабленно, подпёр щёку кулаком, звонко поболтал в чашку ложкой. — Поедешь? — в абсолютной тишине, что воцарялась в этом доме по ночам, он, конечно, слышал каждое слово обоих собеседников. — А? — Вадим рассеянно провёл по волосам пятернёй. — Ты не знаешь, чашку в больницу надо брать? … *** (Небольшой, с виду даже ухоженный, не смотря на потёртые бока айфон издал мерное гудение, оповещая о приходе СМС. Разблокировав экран, Глеб поднёс телефон поближе к лицу, прочитал короткое сообщение, поймал через зал взгляд клавишника, едва заметно кивнул. — Мы пойдём, покурим. Не бойся, не сбегу. Проводив собеседника напряжённый взглядом, отпугнув взглядом пронизывающим официанток, заставив забыть всё, что они могут увидит взглядом злым швейцаров, Андрей сполз в кресле пониже, запрокинул голову, закрыл глаза. Очки весили тонну. Суставы нехило болели, он физически чувствовал, как, преодолевая натиск супер-сильного лака, предательски скручиваются в отдельные локоны волосы. Как душит инфернальный галстук, от объятий которого иной раз просыпался даже по ночам. Наверно, это было одно из самых сложных интервью из всех. Ни тяжело больные звёзды, ни старики из провинции, обиженные жизнью, ни убитые горем матери, потерявшие детей, не оказывали такого воздействия. И, главное, неясно, почему. За долгие годы журналистской практики он научился различать минимальные оттенки эмоций, видел ложь так, что Экман нервно курит в сторонке, обливаясь слезами. Но помимо этого он видел то, чего не хотел бы видеть. Тени смерти, призраки безумия, отсветы болезней. Они словно цветные пятна плясали очевидно для одного только гениального интервьера на радужках глаз его собеседников… Но этот человек… Этот человек… Андрей оглянулся на стеклянную дверь. Глеб курил, прислонившись спиной к металлической колонне, подпорке футуристической крыши ресторана, снятого для них двоих (поправить себя, записать на руке: троих) на целый день. Нельзя сказать, чтобы он был полностью психически и физически здоров. Уравновешен, а, может быть, даже адекватен. В его глазах нет-нет, да и проскакивали слишком хорошо знакомые искорки той самой формы безумия, что испортила уже однажды так много нервов… Но, если бы не та ситуация. Не та история… Не это синеватое, такое знакомое электричество панических атак, так знакомо выдёргивавших из сна с другой стороны Европейского континента, задыхающимся, чужим голосом просивших о помощи… Если бы не весь тот ад, один и только для двоих, не было бы, наверняка, самого верного и преданного друга, которого только можно было пожелать. Одного из немногих, кто мог понять, быть благодарным по-настоящему, любящим и ничего не требующим взаимен… В его глазах тогда, несколько лет назад Андрей с ужасом видел настоящее безумие, жёлтым колечком опоясывающее расширенные зрачки в огромных карих глазах. Но с каждым днём оно становилось всё тоньше и бледнее. Иногда превращаясь в полностью серое под воздействием лекарств, иногда вспыхивало ядовитым огнём от воспоминаний о прошлом… Но однажды распалось, растворилась, прошло… И, в очередной раз поблагодарив друга за помощь и поддержку даже на таком огромном расстоянии, Андрей проверил запас памяти и заряд диктофона и камеры, оправил воротник рубашки, вытер ладони и стол влажной салфеткой. Когда Глеб вернулся, распространяя запах города и дорогих и крепких сигарет, Андрей знал, что спросить.)