Пусть Разговаривают Души

      В церкви было прохладно.       Из открытых настежь окон задувал ноябрьский ветерок. Шторки, которые стирали после каждой воскресной молитвы, едва колыхались, но у большей части присутствующих дрожали зубы. Деревянные скамьи были промерзшими насквозь. Огромные окна, расписанные под страницы из Библии, священной книги, пропускали огромное количество солнечного света, что, казалось, никому, кроме сидящей на скамье девушки, не мешало.       Её раздражали эти лики святых, взирающих на неё буквально с каждой стены с таким выражением, будто бы она обязана терпеть эту глупую, как она считает, двухчасовую молитву. О Боги! Скорее всего, это была одна единственная причина, почему она не любила своих родителей. Они были до жути набожны. За каждым её шагом наблюдали лица с икон, развешенных на каждом метре их огромного семейного особняка.       Её глаза были прикрыты, но девушка старалась не смотреть на облаченного в черный священника. Ада, какой бы её семья не была, не была настолько верующей, чтобы проводить чертовы два часа за молитвой в воскресенье. Она поглядывала на родителей через тонкие реснички. Черные волосы матери, унаследованные Аделаидой, были убраны назад и аккуратно заколоты. Серое платье чуть ниже колена шло её матери, что не сказать о девушке. Ада никогда не выходила в свет в платьях, чьи рукава и длина не закрывала локти и колени из-за того, что девушка страдает очень редким и неизученным недугом около трёх лет, что делает её похожей на вампира: кожа вокруг губ неестественно сухая; она, кожа, всегда была бледна и тонка, сколько бы она не находилась под палящими лучами солнца; многочисленные рубцы покрывали её, и без того, хрупкое тельце. — Аминь! — резко произнёс священник, поднимая руки к потолку — тем самым взывая молитвой к Господу. Повторенное всеми присутствующими слово священника разнеслось эхом по огромному залу не менее огромной церкви.       Аделаида никогда не молилась по-настоящему: она просто держала за руки своих родителей, обращавшихся к Богу, но находила это жутко глупым. «Если Бог и есть, то он нас не слышит», — не раз думалось Аде, но она не рассказывала свои мысли родителям. Они были верующими от мозга до костей, что посчитали бы свою дочь самим Дьяволом во плоти, озвучь она свои мысли.       Иногда ей казалось, что сидя на предпоследнем ряду деревянных скамей, она находилась под пристальным взглядом священника. Ада старалась не ерзать на месте во время каждого воскресного посещения церкви из-за повышенного внимания служителей церкви, но, кажется, у неё это выходило крайне редко. Всё чаще в её голове проскальзывала мысль, что она вообще не должна здесь находиться, и с каждой молитвой, что она не произносила, Ада верила самой себе всё больше и больше.       Аделаида даже не считала Господа существующим. Она никогда не верила в эти мифы и байки про монстров и тому подобное, утверждая, что все это было придумано для объяснения всяких явлений и оправдания человеческих грехов. В о бщем, она не любила воскресные молитвы.       Её родители, как и всё присутствующие в зале, поднялись со своих мест. Видимо, Ада прослушала конец молитвы. Девушка взглянула на место, где недавно стоял давивший на неё своим взглядом священник, но, увы, его там уже не было. «Скорее всего, он уже ушёл», — подумалось Аде, как вдруг кто-то дёрнул её за плечо.       Это была мама. Она добро улыбнулась, протягивая руку своей дочери. Аделаида аккуратно и почти что невесомо положила свою ладошку в ладонь матери, и та, шепнув что-то, похожее на «Пошли», повела девушку к выходу из церкви. Ада оглянула церковь в последний раз, подмечая странную улыбку священника, стоящего под иконой, прежде чем покинуть «божий дом».       Отец уже сидел в заведенной им машине. Мать села вперёд, а Ада, посмотрев на свои иссохшие руки, открыла дверцу машины, запрыгивая на задние сиденья. Она громко хлопнула дверью, на что отец усмехнулся, выезжая с парковки и начиная добрый путь домой.

***

      Осень налетела на город внезапно, словно пытаясь наверстать упущенные, отданные на откуп лету деньки. Злой ветер обрывал последние листья с почерневших веток, холодный дождь сердито стучал в окна. Улицы города были пусты, люди проклинали непогоду и торопились нырнуть в тепло своих уютных квартир. Там, в безопасности, они сбрасывали мокрые плащи и грелись горячим чаем.       Аделаида шла по аллее, будто не замечая стекающих за воротник капель. Тонкая куртка уже промокла насквозь, в ботинках противно хлюпало, короткие каштановые волосы свисали мокрыми сосульками. Привычным жестом она отбрасывала лезущие в глаза пряди назад и продолжала идти.       Идти в никуда…       В наушниках плеера пела успокаивающая мелодия, на ресницах дрожали капельки воды. То ли дождинки, то ли от холодного ветра.       Дома ее ждали уют и тепло, но она не искала их. Она жаждала чего-то иного, другого — неясного, непонятного, неосознанного.       Она и сама не узнавала себя. Она не понимала, что заставило её бросить все дела, схватить первую попавшуюся куртку и броситься сквозь стену ливня. Кто звал её? Кто её ждал там, за пеленой дождя? Кто или что вытащило наружу ту часть её души, что она скрывала даже от самой себя?       Возможно, она просто перешагнула ту черту, на грани которой балансировала долгие годы? Черту, за которой было осознание того, что жизнь её — чужая. За этой чертой всё было иным — мир, судьба, и даже она сама.       Семейный ужин — это редкий жизненный момент, когда домашние собираются вместе, чтобы ощутить себя единым целым или осознать, что связи не так прочны, как раньше. Но в данной семьи, это ужин проходит ежедневно, что не скажешь о других. Каждый вечер мать Аделаиды готовит свои фирменные блюда. Но до того, как приступить к трапезе, они молится. — Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь, — прошептал мужчина, открывая свои глаза. Женщина с очаровательной улыбкой, посмотрела на мужа и на свою дочь Аделаиду.       Наконец-то приступив к поглощению пищи, семья Грейн в тишине ужинали. Аделаида не взяла в рот ни кусочка. Она продолжала смотреть на грибной суп с сыром, и просто мешать ложкой его. Она даже не хотела пробовать, ей было настолько тошно. То ли от еды, то ли от надоедливых традиций своей семьи.       Аделаида молча встала со стола, не поблагодарив за съеденную пищу, направилась в свою комнату, что в итоге удивила своих родителей. Девушка вошла в свою небольшую комнатушку и присев на кровать тяжело вздохнула. Она сидела в тишине, размышляя о всех подряд, включая и саму себя.       Я? Беспощадная тяга к глубине?