Смертная бессмертная

Свет одиноких фонарей освещал Ури дорогу, пока она, торопливо переминаясь с ноги на ногу, почти неслышимой тенью пробиралась по широкой мостовой вдоль речного канала – один только шелест шагов разносился по улице, нарушая оцепившее город безмолвие. Почти всегда она возвращалась домой уже затемно – ну, разве что за исключением недолгого весенне-летнего периода, когда горизонт даже в полночь не желал темнеть окончательно и любопытно заглядывал в окна домов. Девушка тяжело вздохнула, прикрывая на миг глаза и рисуя перед ними образ места, которое называла домом. На окраине, старенький, облезлый, с грязными окнами и стенами, исписанными потускневшими граффити. Узкая улочка, ведшая к нему, никогда не знала чистоты и хоть бы малейшей привлекательности. Как, наверное, и комнаты в ее доме. И, в чем она точно была уверена, как и вся ее жизнь. Ее мать не работала, прожигая жизнь в постоянных просиживаниях на стареньком диванчике перед стареньким телевизором в компании дешевой выпивки, закуски, покера и еще пары-тройки таких же ей подобных обитателях окраин. Отца Ури помнила довольно смутно – лишь красное свирепое лицо, смоленые усы, перекошенные в гневе губы и злые-злые глаза под кустистыми, уже тронутыми сединой бровями. Раньше, когда девушке было от силы лет пять, родители часто ругались. По редким словам матери, он завел молоденькую любовницу, они рассорились окончательно, и она его выставила. Тот день Ури помнила очень хорошо: в окружении ругани, криков, звона бьющейся посуды и грохота она, сжавшись в крошечный дрожащий комочек, пряталась под кроватью, заплаканная и слишком испуганная, чтобы обронить хоть один звук. С тех пор мать жила на грошовые пособия и алименты, а с недавних пор – еще и с зарплаты собственной дочери. Ури боялась ее, грузной, вечно суровой женщины. Как-то в детстве она попыталась обнять ее, рассчитывая пожалеть и приободрить, когда женщина в очередной раз проигралась, но вместо ласковых, теплых рук получила уничтожающий взгляд, пощечину и строгий наказ не появляться больше на глаза. Должно быть, с этого момента благодарность и безграничная любовь сменилась на тихий страх. Ури судорожно выдохнула, перехватывая лямку сумки. Сколько раз она убеждала себя поговорить с ней, но каждый раз останавливалась: слова застревали в горле, комкались на кончике языка, и в итоге вместо разговора матери и дочери все заканчивалось ворчанием первой и слезами второй. Нет, девушка никогда не пойдет против нее – нет в ней необходимого мужества и воли, она слаба. Но, в принципе, у Ури не было причин жаловаться – у нее есть какая-никакая, но все же семья, дом, собственное место, еда, одежда, хорошая школа и добрая подруга, готовая всегда ее поддержать. А остальное – так, мелочи жизни. «Интересно», - думала иногда Ури, - «хватит ли мне смелости уйти от нее, когда я стану совсем взрослой». И неизменно она отвечала, что непременно уйдет, чего бы ей это ни стоило; прорвется. Но сомнения и все те же детские страхи раз за разом заглушали голос разума; она все равно любила мать, как бы жестоко она с ней ни обходилась. За такими тяжелыми думами Ури не заметила, как еще одна тень скользнула за ее спиной, двигаясь без единого шороха, и даже поравнялась с ней. И лишь когда, хихикнув, она будто случайно, на мгновение потеряв равновесие, наигранно пихнула ее в бок, девушка наконец поняла, что не одна. Она вскрикнула, мгновенно отпрянув – кровь прилила к лицу, - но совсем скоро ее алеющие щеки были не свидетельством испуга, а скорее ярости и легкого недоумения. А вот Глен улыбался во все тридцать два, без зазрений совести насмешливо смотря на девушку. - Т-ты? – заплетающимся языком выговорила Ури, переводя дыхание. Но вскоре она опомнилась и позволила себе использовать более язвительные фразы и тон. – Какого черта ты здесь? Однако юноша прореагировал довольно необычно: он сощурился, лыбясь еще сильнее, и на мгновение в тонких щелочках глазниц промелькнуло что-то острое, хищное; у Ури мурашки побежали по коже. - Поосторожней, малышка, - прошипел Глен, но наваждение быстро спало, и он вновь виделся ей все тем же рыжеволосым придурком с завышенным ЧСВ, каким и показался на первый взгляд еще тогда, в школе. И все же Ури не могла отделаться от того навязчивого чувства опасности, каким были пропитаны все черточки в образе парня. «Кто же ты такой?» - думала девушка, потупив взгляд, хмурясь. – «И что тебе нужно от Раф?» При мысли о подруге сердце ее предательски сжалось, будто в преддверии какой-то таинственной беды. Ей не хотелось стоять тут дольше – и уж тем более в компании такого, как Глен – и поэтому Ури развернулась и зашагала прочь, намереваясь свернуть за следующим поворотом. Но юноша настиг ее быстрее. Школьница вскрикнула, когда необычно сильные мужские руки резко потянули ее назад и прижали к стене дома. Кровь с новой силой забежала по жилам, и сердце, перекачивая ее в немыслимом темпе, трепетало, когда глаза Ури встретились с его глазами – почти звериными; черные точки-зрачки подрагивали, то становясь шире, то вновь сужаясь до едва различимых. Но девушка все списала на свое разыгравшееся воображение. - Что ты делаешь? – испуганно прошептала она, съежившись, будто желая спрятаться или провалиться в стену – но, увы, напрасно. – Отпусти! - И куда же теперь подевалась вся твоя бравота? – нагло рассмеялся Глен, пристальным взглядом изучая ее побледневшее лицо. Одним пальцем он поймал непослушный завиток каштановых волос. - Дурак! – шепнула Ури, надувая губки, и несильно пихнула юношу в грудь миниатюрным кулачком, и он – неожиданно для нее – отстранился. Девушка удивленно ойкнула и поспешила прочь по темному переулку, старательно пряча проступивший румянец. А Глен только присвистнул ей вслед, думая, что «мало того, что стремная, так еще и стесняшка». Но он еще не представлял, что однажды, возможно, она спасет ему жизнь – ну, по крайней мере, насколько это позволяло ему его определение.