Учителя

Большой, выкрашенный белой краской спортзал; слышен был топот бегущего стада, поколения, что взрастает и цветет на газировке и фаст-фуде. Сидел народ без формы на шатких коричневых скамейках у стен, тупо пялившийся в телефоны. И рядом стройная фигура страдающего бессонницей мужчины. Это Людвиг Байльшмидт. Ему тридцать лет, он учитель физкультуры и обрусевший немец нашего времени, как выразились бы некоторые классики. Словом, субъект подозрительный и привлекающий к себе внимание. По сути, среднестатистический российский житель, хотя снаружи – немец с грубоватыми чертами лица, острым, как буравчики, взглядом водянистых, мутноватых глаз, двухкомнатной квартирой на окраине города и четырнадцатилетним братцем Гилбертом, что учится здесь же. Хотя в школе Людвиг уже работал на протяжении восьми лет, его все интересовал вопрос: что, собственно, он здесь делает? Вопрос этот порой интересовал и других учителей тоже. И не только потому, что Людвиг немец, но и в силу некоторых других обстоятельств. Не задалось у Людвига с самого начала как-то знакомство с коллективом. И не то, что бы его невзлюбили. Наоборот, многим казалось, что это Людвиг их невзлюбил. «За что же вы так с человеком?» – однажды спросил кто-то у одного из учителей, в очередной раз увиливающего от беседы с физруком, и этот учитель ответил: «А вы попробуйте поговорить с человеком, который смотрит на вас такими суровыми глазами, что все внутри сжимается от страха; такими глазами, точно лед в Арктике – глядишь и заморозит…» и прочее. Это, конечно, был учитель литературы, имевший свойство преувеличивать и утрировать некоторые события, однако можно сделать вывод, что Людвиг действительно имел такое выражение лица, что даже вдохновлял некоторых на восторженно-пугливые речи в свою сторону. Во внушительном росте и вообще во всей мускулистой фигуре Байльшмидта было что-то отталкивающее – точно дополнение к его лицу, отчего, собственно, и хотели держаться подальше многие учителя, не говоря уже о школьниках. Людвиг однажды хотел поближе познакомиться с миловидной учительницей истории – та его отвергла, но не только потому, что он смотрел на нее «ну как-то совсем недружелюбно», но и потому, что он смел ей ясно так намекнуть, что не помешало бы ей, несмотря на всю ее миловидность, заняться каким-нибудь спортом – да даже походить в тренажерный зал, ведь у него там есть отличный знакомый… И, в общем, все в таком духе. Людвиг, признаться, в душе был огорчен, но выводов для себя не сделал – мало ли что эта женщина себе возомнила, он-то как лучше хотел. Что он, другую не найдет? И не нашел же – по сей день вот один, да братец неугомонный с ним живет, и все. Но он, впрочем, пока что сильно не расстраивается – все еще впереди, так что вернемся в спортзал. Сидел на скамейке, глядел на задыхающихся подростков и думал о своем, о насущном. На шее болтался свисток, как будто бы стесненный направленными на него вопрошающими взглядами измученных школьников, что на протяжении десяти минут наворачивали круги, плелись, ползли и проклинали, жалобно поскуливая. Людвиг как будто и вовсе забыл, что у него есть свисток. С каким-то садистским, как казалось многим ребятам, отстраненным взглядом следил за происходящим, расставив свои красивые ноги и подперев подбородок кулаком. Примерно с таким же выражением лица он успешно заработал себе статус черствой белой булки хлеба в первые дни в школе. – Переходим на шаг, – наконец громко сказал он, выпрямившись и встав со скамейки. На груди снова качнулся так и не использованный красный свисток, да им можно было и не пользоваться – Людвиг знал русский лучше, чем многие носители языка, в том числе и школьники, всегда говорил четко и громко, пугал народ этим своим голосом и в мыслях даже посмеивался над детьми. Хоть какая-то радость в жизни! Людвиг приосанился еще больше, когда у выхода появился высокий и полный мужчина, доброжелательно улыбнувшийся и подозвавший его к себе. Сопровождаемый восторженными приветствиями и заулыбавшимися лицами школьниц, направленными, к нашему сожалению, в сторону того самого мужчины, Людвиг подошел к нему и сложил руки на груди. – Мне сказали, журнал десятого «в» находится у вас, – сказал мужчина. – В тренерской. – Они вышли в коридор, Людвиг открыл дверь в кабинет и отдал журнал. – Прошу прощения, но немного подзабыл, как вас зовут? Подумав о том, как это так можно «немного подзабыть», и приподняв брови, Людвиг посмотрел на него недружелюбно и произнес: – Людвиг. Без отчества. – Иван Дмитриевич, – мужчина протянул теплую ладонь. – Можно Брагинский. Только две недели здесь, а уже всех забываю… Еще раз прошу прощения. Ну, надеюсь, еще свидимся. А это был учитель биологии, свеженький и тридцатичетырехлетний человек с мягкими чертами лица и, как считал Людвиг, не менее мягкими боками и плечами. Байльшмидт, как приверженец мужественности и, так сказать, плечистости, считал, что ни того, ни другого Ивану не хватало. Однако он сразу определил его стремительную популярность как следствие его дружелюбия, мягких улыбок и холеных белых ручек, которые, к слову, были очень слабенькие, судя по рукопожатию. Людвигу он не понравился сразу же. «Баба какая-то, а не мужик!» – думал он, глядя на нежную улыбку Ивана и непривычно мягкие для мужчины жесты. Воспитанный в чисто спартанском духе Людвиг был сторонником грубой мужской красоты и силы, поэтому считал себя вполне привлекательным. Недоумевал он, видя умиленные взгляды девчушек и не менее умиленные взгляды учительниц, глядящих Ивану вслед, ведь думал, что полные люди обычно только отталкивают от себя. Но Людвиг, конечно же, был неправ. Отталкивают от себя такие, как он: суровые, с довольно-таки повышенной самооценкой и буравчиками-глазами. Такие типы школьникам обычно были не по нраву: на жалость не надавить, двойку не отработать, так о чем тут можно вообще разговаривать? С мрачными мыслями Людвиг вошел в спортзал и продолжил терроризировать тех бедняг, что неустанно носят в школу спортивную форму, застеленными потом глазами смотрят ему в лицо и просят пощады. В общем, так и жили!

***

– Людвиг Бертольдович… Вот с этих ненавистных слов и начался очередной рабочий день Людвига. В школе номер сорок три отчего-то была тенденция к издевательству, как казалось ему, над именем его покойного батюшки. Все отчего-то упорно забывали, что он просил называть его Людвигом или, на худой конец, Людвигом Александровичем. О Бертольдовичах же и речи не было, но школа (это такое место, сами знаете) никого не щадит. Людвиг иногда от злости, иногда от раздражения, иногда просто так эту традицию продолжал: сегодня устроил на первом уроке нежданный зачет, на втором – два зачета, на третьем покричал, на четвертом, все еще переполненный воодушевлением и бодростью, заставил всех наматывать круги по стадиону весь урок, и на пятом уроке чувствовал себя как никогда счастливо. Только есть хотелось, ужас просто. В столовую отправился на свободном шестом уроке, держа в кармане сторублевую купюру, а на лице – доброжелательную, к своему же удивлению, улыбку. Настроение у него в конце рабочего дня было бы отменное, не встреть он на лестнице Оленьку Черненко, собственную полногрудую гордость, спортивную и подтянутую девушку с большими и грустными глазами. И началось все с такого знакомого: – Людвиг Бертольдович… Людвиг, в силу хорошего настроения, лишь удрученно вздохнул. – Ну, что у тебя? Оля помялась, облокотившись о скользкие перила. Людвиг заметил, как она покраснела, и как грустно опустились девичьи плечи. – Это… в общем, я хотела бы оставить тренировки… Людвиг замер. – Шутишь, что ли? – Нет, вы что... Мне ведь, в конце концов, биология нужна, мне заниматься надо, вот мы с мамой поговорили и решили, что я буду ходить на дополнительные занятия после уроков. А спорт слишком много времени отнимает, тем более… Людвиг внезапно заметил здесь какой-то тонкий, хорошо прикрытый подвох и, похлопав Олю по плечу, закивал и сказал: – Ты подумай хорошенько над этим, мало ли что. Ну, да и тем более, я тебя ведь не держу. Черненко испуганно на него посмотрела, а потом, опустив голову, согласилась и скорым шагом спустилась в раздевалку. Мрачный и суровый, Людвиг направился дальше в столовую, обдумывая прошедший разговор. Не успел он взять себе поесть, как увидел биолога, доедавшего булку с чаем, за самым последним столом. Людвиг презрительно поморщился, когда тот принялся за рогалик с маком, и, взяв-таки себе суп, направился в его сторону. Не спуская с Ивана глаз, уселся за тот же стол, прямо напротив, громко поставив поднос, специально обращая на себя внимание. Брагинский поднял голову и приветственно улыбнулся, вытирая салфеткой рот. «Интеллигент, чтоб его», – подумал про себя Людвиг и принялся за свой суп. Около минуты предполагаемые противники сидели молча. – Чем могу помочь? – наконец спросил Иван, с любопытством глядя на Людвига. Байльшмидт положил ложку и выпрямился, расправив свои выдающиеся сильные плечи. – Ничем, – сказал он раздраженно. – Вы зачем, Брагинский, молодых девушек развращаете?..