Учителя

Иван испуганно улыбнулся, посмотрев Людвигу в глаза, и спросил: – Я развращаю? Молодых девушек? Байльшмидт недружелюбно на него взглянул. Кажется, палку он немного все-таки перегнул – больно глаза у Брагинского были честные. – То есть я хочу сказать, что из-за вас, – произнес Людвиг, – девушки на мои тренировки не хотят ходить. – Так вы это имели в виду? – Брагинский улыбнулся, посчитав столь дерзкое заявление всего лишь неудавшейся шуткой. Определенно, с таким лицом, как у Людвига, сделать шутку шуткой было очень трудно. – Что, действительно не хотят? – спросил он, и Байльшмидту показалось, будто бы Иван совсем не удивился тому, что являлся причиной назревшей проблемы. Людвиг нахмурился. – Не хотят. Брагинский многозначительно кивнул. – Так чего же вы от меня хотите? – Свои дополнительные занятия нужно устраивать, согласовав расписание с другими учителями, – произнес Байльшмидт наставительно. – У вас, видимо, нет опыта работы, – чуть смягчился он, продолжая пристально наблюдать за его реакцией. Людвигом постепенно овладевало чувство превосходства: новый учитель, совсем без опыта, весь какой-то несуразный, куда там ему тягаться с Людвигом Байльшмидтом? – Нет, почему же, есть. Да и, в конце концов, мои ученики мне сказали, что у них все свободно. Людвиг усмехнулся. – Тем не менее, все нужно согласовывать. Мало ли что могут сказать вам молодые девушки. – Ну, хорошо, впредь я буду осторожнее, и поговорю с ребятами, – улыбнулся Брагинский, встав из-за стола. Байльшмидт в очередной раз посмотрел на его грузную высокую фигуру и мысленно себя успокоил – до Людвига ему еще как до Луны: плохая осанка, невероятных размеров синий свитер и черные бесформенные штаны. На мгновение, конечно, где-то в сознании мелькнуло, что он, возможно, совсем не полный, ведь большая одежда и слабые руки не являются важными показателями. Возможно, это все плод воображения одинокой и никем не любимой души Людвига, но что-то другое, мелочное и завистливое, заставляло его отметать эти мысли и глядеть на Брагинского со скрытым презрением. – Какой вы, однако, правильный, – шутливо сказал Иван, взяв в руки пустой стакан из-под чая. – И так хорошо говорите по-русски. Людвиг счел это попыткой ему угодить, кивнул и снова принялся за суп. Иван хотел было сказать что-нибудь еще, но, увидев, как сосредоточенно Байльшмидт начал есть свой рассольник, понял, что желания продолжать разговор в Людвиге не было. Уже выходя из столовой, Брагинский думал, какая же вышла неудобная ситуация, и в этом они с Людвигом сошлись. Байльшмидт думал, доедая суп, что, в принципе, ничего так и не изменилось, даже его самолюбие было не удовлетворено. Бывают, знаете ли, такие моменты, когда вы на кого-то обижены и начинаете тыкать носом этим людям, что-то выговаривать, обвинять, хотя все эти потуги бессмысленны и чаще приводят к развитию ссоры, а чувствовать человек себя от этого начинает еще хуже, даже порой какая-то тоска на душе. Вот примерно так ощущал себя Людвиг, раньше с легкостью решавший конфликты. Но в том и дело, что никакого конфликта, кажется, не было, а чувствовал он себя неприятно. – Совсем обрусел, что ли, – укоризненно сказал себе Людвиг, отодвинув пустую тарелку в сторону. – Хотя... давно пора.

***

Старшеклассница Ольга Черненко, тем временем, хорошенько подумала и на тренировках по баскетболу стала появляться реже. Впрочем, не только она. Тогда же Людвиг по-настоящему встревожился и несколько раз побывал в кабинете биологии – нападал на Брагинского с расспросами, на что тот отвечал, что у него все по договоренности, и тренировки Оля, видимо, пропускает не из-за этого. Людвиг не поверил. Стремительно высилась конкурентоспособность Ивана, хотя было достаточно и того, что в школу вообще пришел новый учитель – в конце концов, немец сам признавал, что его и так никто особо не любит, даже собственный брат. И все же Байльшмидт в душе немного приуныл. Нет, действительно. Близился ноябрь – тип в этом городе обычно недружелюбный и угрюмый, как Людвиг в последнее время. Лысые деревья, первые замерзшие лужи, и холодное, мрачное небо. Словом, тоска! На Иване, тем временем, кое-чего прибавилось – вязаный шарф на шее. Людвиг же внешне не показывал своего уныния. Больше следил за формой и, как всегда, оставался подтянутым и стройным. В конце концов, в этом он хотя бы Брагинскому не уступал, и это тешило его душу. Иван же все чаще находил у себя на столе шоколад и, улыбаясь, вопросительно оглядывал класс в поисках смельчака, каждые две недели храбро подкладывающего ему плитку молочного под журнал. Знали, кажется, все, кроме самого Брагинского, и это его забавляло. Вчера, когда Иван выходил из школы, его встретили две девчушки и проводили до остановки, легкомысленно хихикая и беззастенчиво дергая его за рукава пальто. Иван столь сильное внимание оценил, но отчего-то подумал, что шоколад не их рук дело, и был прав. Людвиг, казалось, постепенно начал привыкать и к Брагинскому, и к его поклонницам, и ко всеобщей любви к Ивану. И, может быть, дальше бы продолжил, если бы сегодня не обнаружил у себя дома непонятных склизких светло-розовых тварей, что сидели на журнальном столе и как будто бы вопросительно смотрели на него своими темными красными глазами, чем-то даже схожими с глазами Гилберта – хоть они у него и были карие, при определенном освещении казалось, что они красные. Кстати о нем. Младший брат Людвига – маленький четырнадцатилетний бездельник – порой казался ему родным сыном. Байльшмидт-старший его любил, чего, впрочем, часто не показывал, поэтому и сам Гилберт не слишком к нему тянулся. Раньше Людвигу приходилось еще больше работать, он даже как-то подрабатывал репетитором по немецкому языку, и от редкого общения друг с другом отношения между братьями часто бывали напряженными. В конце концов, если учесть то, что Гилберт с рождения был не очень похож на брата и внешне и по характеру, который был под стать его озорным дерзким глазам, и являлся причиной каждой бытовой катастрофы, происходящей в квартире, можно сделать вывод, что Людвигу жилось несладко. Когда два года назад Людвиг первый раз заметил у Гилберта в рюкзаке сигареты, то окончательно для себя решил, что из братишки необходимо делать спортсмена. До конца его план, конечно, не был выполнен, но из худого и слабенького мальчика Гилберт превратился в гибкого и стройного молодого юношу, чем Байльшмидт очень сильно гордился. Это, к тому же, закрепляло за ним право сурово поглядывать на школьников и выжимать из них все соки на уроках физкультуры. Жалел Людвиг, конечно, что не вышло у него хоть как-то исправить характер Гилберта, хотя тот, вроде бы, одумался и больше не курил. Бывало, приходил домой Байльшмидт-старший, усталый и раздраженный, дверь входная нараспашку, а на коврике у порога мышь дохлая лежит. И как, спрашивается, реагировать? Людвиг, конечно, не барышня, визжать не стал, но был в недоумении и устало прикрывал лицо рукой, когда Гилберт объяснял это все тем, что ставил эксперимент и хотел заманить кота, который забился в угол на третьем этаже подъезда. Сейчас же Людвигу, в нерешительности стоявшему посреди комнаты, только и оставалось крикнуть такое частое в этом доме: – Гилберт! Гилберт влетел стремительно и, завидев лягушек, с несвойственной ему аккуратностью и нежностью взял их в руки. Людвиг, опешив, устроил ему допрос, а затем на основе полученных ответов сделал для себя пару выводов. Во-первых, Брагинский не просто толстяк, который любит рогалики, – он толстяк странный. Во-вторых, все не так уж и плохо, как он думал, поскольку Гилберт становился обладателем лягушек лишь на вечер. – Ну вот, медведь мне и сказал, что я могу за ними понаблюдать, – усмехнулся Гилберт. – Я просто давно крикнул на уроке, что мы никогда лягушек не… это… не резали, в общем. Не, ну а че, они каждый год обещают нам, а потом – облом? А сегодня прихожу (у нас как раз последние две биологии были), на парте банка стоит большая, там они плавают. Все смеются, подходят, разглядывают. Странно, конечно, я не спорю. Он ко мне подходит и спрашивает: все еще хочешь резать? Ну, мне перехотелось как-то… И говорит еще, что мы с ними похожи. Кстати, Адам и Ева их зовут, классно, да? Я вот сейчас на Адама смотрю, и ведь точно - похожи! Смотри, какой красавчик. Самец! Такого и жалко… Искренне удивленный такому благодушному и веселому поведению Гилберта, Людвиг сдержал улыбку и потрепал его по светлым волосам. – Медведь – это Брагинский? – спросил он. – Да, биолог. Он вообще круто говорит, всегда показывает что-нибудь. Хотя такого я не ожидал… Пойду их в воду пущу. Гилберт ушел к себе в комнату, а Людвиг, глядя ему вслед, все никак не мог понять, чего в нем сейчас больше: радости, что его брат, обычно заправский хулиган и мелкий бандит, искренне повеселел и в последнее время даже перестал кидать в сторону Людвига едкие замечания, или же раздражения на Брагинского? В конце концов, лягушки всяко лучше ободранного, простите, ну очень уж вонючего кота и разбитой люстры. Байльшмидт чуть нахмурился, вспомнив тот злосчастный инцидент с люстрой, и поспешил отогнать от себя столь печальные воспоминания. Лягушки! Кто вообще несет в школу лягушек? Только такие странные люди, как Брагинский, наверное, и несут! Вот с этого-то дня Людвигу пришлось выслушивать от Гилберта частые дифирамбы в сторону «медведя». В общем, обстановка накалялась!