Учителя

Ивану Дмитриевичу Брагинскому, не совсем обычному школьному учителю биологии, действительно некому было жаловаться на жизнь. А ведь известно, что такая своеобразная «жилетка», в которую всегда можно похныкать, должна быть у каждого – все мы люди, всем хочется высказать все то грустное и тяжелое, что накопилось в душе. Да что там, у него вообще никого не было, разве что лягушки, но разве же лягушка поймет?.. Иван, впрочем, пытался об этом меньше думать, дабы тоску не нагонять. Но когда Людвиг Байльшмидт, его коллега, безо всякого намерения существенно Ивану навредить, во время их марафона в запале, будучи уверенным, что он уже выиграл, выкрикнул то самое «некому», грустное и нечаянное, Иван не затосковал. Однако Байльшмидт показался ему настолько убедительным и правдивым, что своими словами толкнул Ивана вперед. Словом, Брагинский Людвига догнал. Только теперь, когда они, наконец, закончили бегать, когда стояли, тяжело дыша, не разговаривая, многих мучил вопрос: а перегнал ли?.. Запрокинув голову назад, Людвиг вытирал пот со лба и глядел в небо, казавшееся ему в тот момент самым прекрасным небом, которое он когда-либо видел в своей жизни. Оно показалось ему чуть ли не раем, и пушистые белоснежные облака в его глазах складывались в одно единственное:

«Ты выиграл, Людвиг».

И неважно, что никакой аномальной надписи на самом деле там не было, неважно, что ему всего лишь казалось, что он первым пересек финальную черту, что, как бы то ни было, Брагинский в своей физической форме не уступает ему, Людвигу, и что итог вполне ясен. Он бы мог смотреть вверх вечно, но из собственных приятных дум его вывели недовольное крики школьников, и видение рассеялось, точно дым. – Я сказала, Иван Дмитриевич – первый! И не спорьте со мной, я, в отличие от некоторых, внимательно за всем следила! – Да ты только на Ивана Дмитриевича и смотрела. Физрук его на миллиметрик, да опередил! – А ты считал, я смотрю! – Да, считал! Физрук – он-то и физрук, что круче и быстрее, так что гоните ваши бабки! – А они разве не одновременно… – Нет! – Иван Дмитриевич! – Физрук! – А может, дружба… – Пусть заново бегут! Людвиг лишь устало прикрывал на это глаза – он-то знает правду. Хотя и были какие-то колебания, легкие, незаметные. Почти. – Ты все видел, – подошел он к Гилберту. – Говори правду, кто? – Да вы вместе! – просто сказал он, и Оленька, стоявшая рядом, быстро закивала. – Да и вообще, трудно разобраться… Вы так стартанули в конце, особенно Иван Дмитриевич, жуть! – Да-да! – подхватила Оля, странно посматривая на Гилберта. – Дружба победила, разве это плохо? Людвига такой ответ, конечно, не удовлетворил. Дети разделились на два лагеря: те, кто ставил на физрука, и те, кто ставил на медведя. Наташа ни на кого не ставила, держалась поначалу обособленно, но в конце марафона яро начала всем доказывать, что Иван Дмитриевич первый. Между этими двумя группами стоял Гилберт и переминалась с ноги на ногу Оленька, привыкшая идти вслед за ним. Признаться, никто так и не понял, на самом деле, кто из них был первым, и решили все же, что ничья. Сказать, что победила дружба, было бы здесь не очень… правильным? Да, пожалуй, что так. Людвиг на этом моменте промолчал, думая, что он победил. Однако на следующий день все было… как раньше? Или что-то изменилось? Не так боязливо на него уже смотрели эти семиклассники, однако они и не смеялись над ним. Брагинский остался тем же медведем, добрым и хорошим учителем, который всем нравится, ничуть не подпортив этим воскресным днем свою репутацию. То есть план Людвига полностью был провален. И к концу недели Людвиг начал испытывать смешанные чувства. Как известно, человек, что часто задается вопросом «а что дальше?» смысл жизни порой утрачивает. Если бы Людвиг входил в число таких людей, он бы не позвал Брагинского ни на какие соревнования, заранее зная итог: ничего. Это так, жалкая прихоть униженного достоинства, эгоистичная потребность возвысить себя в собственных же глазах, и не стоит ей поддаваться. Нехотя он заметил, что последующие несколько дней уже не испытывал такой ненависти к Ивану, будто бы узнав его в один день на стадионе — не злодей он, хоть и спортсмен (когда это было плохо, вообще?), хоть и с мягкими манерами… Он даже по окончании марафона хлопал глазками и молчал, будто смирившись со своим положением, будто было ему без разницы, кто первым прибежал. Впрочем, может быть, и была разница – да только лицо его, когда он наконец отдышался, вдруг стало каким-то тоскливым, словно еще хранило отпечаток тех нечаянно-обидных слов Людвига. Байльшмидту стало пусто, что ли – это он заметил тоже нехотя. Не к чему было стремиться теперь — ведь все перепробовал! Пропало желание хмуриться при виде Брагинского, пытаться показаться лучше него. Все это уже казалось ненужным. Людвиг смотрел на этих школьников и понимал, что в их глазах Иван Дмитриевич всегда останется тем же добрым и мягким учителем, в какой бы он там форме не был. И что в их глазах он, Байльшмидт, некогда суровый физрук, теперь был просто физруком, который-таки завидовал биологу, но которого можно простить. По крайней мере, Гилберт и Оленька это поняли очень хорошо. К концу недели, точнее, в пятницу, после шестого урока Людвиг направлялся к кабинету биологии – и нет, предвкушая вашу усмешку, скажем, что он шел туда не извиняться (никогда такие слова не слетят с вечно сомкнутых его тонких губ, еще чего — обойдется этот Иван), не на важный разговор с Брагинским, хотя, впрочем, мелькали мысли – что-нибудь сказать Ивану, то ли в свое оправдание, то ли ради того, чтобы избавиться от странной пустоты в душе. Но он просто хотел отдать журнал на заполнение годовых оценок. Интересна судьба — начинает все с этого журнала десятого «В» и им же заканчивает! У Ивана тогда должны были быть дополнительные занятия – Людвиг это точно помнил, – на которые ходят Гилберт, Оленька, Наташа и еще несколько человек. Какого же было его удивление, когда в классе он обнаружил лишь Ивана и Наташу, что-то усердно записывающую в свою тетрадь. Он поздоровался с Брагинским с нахмуренным выражением лица, но выражение это появилось скорее от озадаченности – где же Гилберт? Где, в конце концов, Оленька, что предпочла заниматься биологией? – Вот так, в конце года их всегда мало, – улыбался ему Иван. – Последний воин остался, вон, сидит, – и указывал на Наташу. – А Гилберт давно не ходит, как и Оля. Я, кажется, об этом уже говорил? А вот это уже интересно. Это что же, выходит, Гилберт его обманул? И Наташа в это время как-то подозрительно зашуршала тетрадью, поглядывая на них исподлобья… Людвиг бы не был Людвигом, если бы тут же, на месте не устроил бы ей допрос с пристрастием – она-то знать должна обо всем наверняка!

***

Стучала по парте ручка. Стуки были нетерпеливы. Стучал Людвиг. Наташа напряженно вглядывалась в трещинку на столе, Иван стоял у окна и смотрел на нее участливо. – Так куда, говоришь, ходят? Наташа неожиданно выпрямилась и попыталась взглянуть на Людвига с укором, будто бы это он все всем виноват. Она вдруг поняла, что лицо физрука ей решительно не нравится. Вблизи оно казалось каким-то совсем уж суровым. Интересно, что на протяжении недели он так не выглядел – видимо, повлиял на него тот воскресный день. А сейчас вернулся прежний физрук, суровый и страшный. Другое дело, Иван Дмитриевич – взгляд по-прежнему теплый, румянец на щеках… Эх… – Я тебя очень внимательно слушаю, – напомнил о себе Людвиг и вывел Наташу из своих грез. – Сказала же, в кино ходят, – неохотно буркнула та, на миг опустив взгляд. – И в парк. – Когда? – Что когда? – Следующий раз когда? – Не знаю. Я все сказала. Расстояние между ними вдруг заполнила напряженная тишина. Иван мягко положил руку Людвигу на плечо – тот даже не пошевелился, продолжая буравить Арловскую взглядом. – Действительно, Людвиг, они ведь дети… – Это не меняет дела, – ответил Людвиг. – Ну, я слушаю. Наташа еще мгновение поколебалась и посмотрела на Ивана Дмитриевича. Эх, была не была! – Ладно…

***

Наталья Арловская уже давно подозревала, что взрослые люди – это те еще дети. Вроде, умные же, вроде, мыслить здраво должны. Особенно учителя. Особенно – физрук из ее школы! Ну ладно там, Иван Дмитриевич – он мягкий и странноватый, выдать всякое может, и от этого, пожалуй, и очарователен. Но физрук с буравчиками-глазами совсем не очарователен, совсем не мягок – но странный, так она сегодня и решила. Они стояли возле кассы большого нового кинотеатра, разглядывая его высокие потолки и стены с постерами будто бы со скучающим видом – нарочно придуманная тактика шпионажа за двумя семиклассниками. Вообще, они все – все трое – вместе смотрелись довольно странно – то ли папа с другом повел свою серьезную дочурку в кино, то ли она их повела, то ли вообще какие-то подозрительные типы, – но все они преследовали определенную цель и убивали сразу нескольких зайцев этим своим походом в кино. Наташа, что так нескромно вызвалась контролировать процесс слежки, надеялась сблизиться с Иваном Дмитриевичем – ах, эта чистая девичья любовь! Иван Дмитриевич надеялся сблизиться с физруком – избавиться от этих дурацких недомолвок и начать нормально общаться. Впрочем, и разрешить конфликт, если он случится, он тоже думал. Иван все еще видел в Людвиге человека доброго, чуть-чуть обиженного – непонятно, правда, за что — и тянулся к нему, напоминая себе все время о пустующей квартире, лягушках и отсутствующих друзьях. Сам Людвиг надеялся застать своего братца врасплох: «Гилберт, ты снова меня обманывал, когда ты начнешь учиться, как ты можешь думать о своих одноклассницах и тратить мои деньги на дурацкие ужастики!» – и был, признаться, не против, когда Иван с улыбкой поинтересовался, может ли он составить ему компанию. Сам себе удивился даже – подумал, ну пусть идет, черт с ним. Странное вообще дело – шпионаж. Особенно, если вам за тридцать и вы учитель. Но они на то и особенные учителя. Ничего плохого, в конце концов, в таком времяпрепровождении нет, и никаких особенно плохих целей они не преследовали. Короче, помыслы их были чисты. Конечно, возникает вопрос: делать им нечего? О, есть чего, дел много, да расслабиться иногда тоже надо! Как, правда, можно расслабляться, глядя фильм про зомби-апокалипсис, никто не знал, да и не думал. Тут страсти, что ли, поинтереснее. Ах, что может быть прекраснее двух молодых сердец, что ходят в кино, в парки, робко друг на друга поглядывая и боясь даже нечаянно коснуться чужой руки! – Вот они, видите? – тихо наконец сказала Наташа, повернувшись к Людвигу и Ивану. Признаться, чувствовала она себя здесь самой серьезной, даже главной, и смотрела на своих спутников, как учительница смотрит на непонятливых первоклассников. – Скорее всего, покупают билеты на третий ряд – это их любимое место, так что мы не прогадали с билетами. Сейчас Оля пойдет покупать попкорн… да-да, на деньги Гилберта… Быстрей туда, они идут! Все трое моментально скрылись за углом, когда мимо прошли Оленька и Гилберт, на удивление Людвига, смущенный! Когда бы он смог еще увидеть такое! Они уселись на диванчик. Оля ела попкорн, благодарила Гилберта, и тот в ответ пытался улыбаться своей фирменной залихватской ухмылкой, но выходило она больше робкой. Ужас, что творит с людьми любовь – пусть младая, пусть легкая, но любовь! Людвиг хотел улыбнуться – но тут же себя одернул. Не все так просто, думал он, Гилберт – это ж мелкий негодяй, да и рядом такая девушка – и спортсменка, пусть и бывшая, и глупая, и нежная – целый набор! – Я думаю, нам стоит расслабиться и просто посмотреть фильм, – сказал Иван, поглядывая на Людвига чуть снисходительно. – Что такого может произойти? И я бы не отказался от попкорна… – Ты что, ради попкорна пришел сюда? – проворчал Людвиг. – Сладкое вредит организму… Наташа окинула его чуть скептическим взглядом, Иван улыбнулся. – У нас у всех здоровый организм, – сказал Брагинский, и Людвиг чуть поморщился, вспомнив свое провальное воскресенье. – Так что думаю, один маленький стаканчик… Купили в итоге целое ведро и вручили в руки Наташе, что ее за ним и видно не было. Умилительная картина открылась многим посетителям кинотеатра: ворча что-то себе под нос, высокий и плечистый вроде-бы-отец покупал своей вроде-бы-дочери – было что-то схожее в их глазах – попкорн и вручал в ее аккуратные маленькие ручки. – Как заботливый отец! Вот что значит, настоящий мужчина, – вздыхали женщины за столиком, попивая колу через трубочки. И начался сеанс. Наша компания вошла самой последней. Вошла во мрак синего зала с мягкими сидениями, рассыпав по дороге полведра попкорна, уселась практически за Гилбертом и Оленькой. Те так были погружены в себя – или друг в друга, в темноте непонятно, – что ничего не заподозрили. Людвиг вдруг представил, как сильно бы удивился Гилберт, увидев его прямо за собой, как бы он, Людвиг, тогда бы усмехнулся – с превосходством старшего брата, конечно – мол, я про тебя все знаю! Впрочем, это все равно случится, только в конце фильма. Он на это надеялся. Заиграла музыка, суровая, нарастающая, как раз такая, чтобы заставить неопытных школьников, которых первый раз в жизни – это очень волнительный момент! – пустили на ужастик, поджать коленки и прижаться друг к другу. Впрочем, не привыкший к таким делам, как просмотр ужастиков, Людвиг насторожился и даже вздрогнул, когда его плеча тихонечко, чуть робко коснулась чья-то рука. – Людвиг, – шепнул ему Иван, улыбнувшись, – я вот что хотел сказать… То есть нет, я просто хотел извиниться… Людвиг скривился – что? Он хотел извиниться? – И я подумал, что сейчас самый подходящий момент, потому что ты никуда не денешься, – Брагинский снова улыбнулся. – Год какой-то был… неприятный. Да? Я не хотел, чтобы кто-нибудь над тобой смеялся, честно, я знаю, какого это, вот раньше, когда я учился в школе… – Брагинский, я думаю, сейчас не время… – А когда же ещё? Так вот, я ни в коем случае этого не хотел, я тоже очень одинокий и… Кто-то сбоку резко на них шикнул, и Людвиг недовольно глянул на Ивана: – Брагинский, я все понимаю, но можно потом?.. И вообще, почему я одинокий? Иван вдруг таинственно умолк, грустно улыбнувшись, и отодвинулся от него. Байльшмидт попытался поудобнее устроится в кресле и сосредоточиться на двух затылках, но особо не выходило – невидимо в воздухе, вокруг него реяли какие-то неприятные мысли о том, что он сейчас поступил некрасиво и заставляли – о ужас! – чувствовать себя виноватым. Совесть это, что ли, была? Притом вопрос этот по поводу одиночества его не покидал. Оленька и Гилберт пока особой активности не проявляли, и Людвиг решался. Минуту решался, а потом медленно так пододвинулся к Ивану и тихо проговорил: – Ладно, Брагинский… Я один раз тоже поступил некрасиво… Но и ты мне нервы потрепал изрядно... Но я ведь не одинокий! – Ну, я вот думаю, что ты близок, – улыбнулся Иван, и Людвиг поджал губы. – К чему я близок? – раздраженно спросил он. – Молодые люди, сколько можно разговаривать? – недовольно шикнула на них какая-то женщина. Людвиг глянул и на неё своим фирменным взглядом, который, к сожалению, было не видно в темноте, поэтому эффекта это никакого не возымело. Так и не договорив, они снова отвернулись друг от друга: Людвиг продолжил буравить затылки семиклассников, Иван смотрел на экран, думая о чем-то своем. А потом в руку Людвига навязчиво так ткнулось ведро с попкорном. Это было, господа, ведро такого ожидаемого перемирия. От того, примет ли Людвиг этот попкорн из рук Ивана или нет, зависело многое, так что момент был торжественный, символический и сопровождался криками умирающих на экране людишек. Эх, не все как у людей у этих учителей – нет бы по-мужски разобраться, с водочкой, с задушевными разговорами… А впрочем, нужно ли это? Людвиг взял попкорн с привычной невозмутимой физиономией, но чуть не выронил, когда на экране вдруг замелькали человеческие внутренности, а красный цвет превысил просто все возможные показатели. Такого суровый физрук выдержать не смог, поэтому чисто автоматически – это была всего лишь секундная слабость, утверждал он потом! – закрыл глаза. Ну не привык человек, что ж сделаешь. Черт знает, сколько он там жмурился, однако Гилберту вполне хватило времени стремительно чмокнуть Оленьку в ее круглую румяную щеку и устроиться в кресле так, будто никого он там вовсе и не целовал. Оленька еще больше покраснела и замерла, глядя на экран, однако в голове ее, кажется, творился полный бардак. Людвиг бы не оценил его действия: мол, рановато. – Так к чему я близок, Брагинский? – тут же спросил Байльшмидт, когда открыл глаза и выпрямился, как бы показывая, что это он совсем случайно зажмурился. Иван еле сдержался, чтобы не рассмеяться, улыбалась вечно серьёзная Наташа. Один Людвиг хмурился, впрочем, как всегда. – К тому, чтобы перестать быть одиноким, я думаю, – шепнул Иван и переглянулся с Наташей. – Да, именно так. По-прежнему шел фильм, который никого из нашей компании особо уже не интересовал. Женщина с заднего ряда смотрела на них с укором, ворча себе под нос, что фильм смотреть не дают, но и на нее никто внимания не обращал. Людвиг постепенно чувствовал, как вечная хмурая складочка на лбу разглаживается, и странную пустоту в его черствой душе и вечно разочарование сменяет добрая, прямо как улыбка у Брагинского, ненавязчивая… легкость? Ужас, что же дальше-то будет? Он, не дай Бог, такими темпами и улыбаться начнет. А все только обрадуются, не правда ли?..