Друг детства

С Максом непривычно жить. Он не мешает и вполне органично вписывается в мою жизнь, словно так всегда и было. Он пропадает на работе с утра и до позднего вечера, а потом валится в постель и почти сразу засыпает. И если бы не его гигиена и лечение, так можно было бы прожить вечность. Я колю его утром и вечером и уже почти наловчился. По крайней мере, синяков не остается и Макс бросает короткое «терпимо». С мытьем и особенно бритьем все обстоит значительно хуже. На его молочной коже клочковатая светлая щетина выглядит нелепо, и ее приходится регулярно брить. Я даже предположить не мог насколько это интимный процесс – бритье. Я забываю дышать, когда только берусь за баллончик пены. Про все остальное и говорить нечего. Я знаю каждый изгиб на его лице, знаю какой красивый и ровный у Макса лоб, и как раздуваются крылья носа, и что глаза у него не просто серые, а с крапинками цвета мокрого асфальта, и какая от прикрытых ресниц ложится тень. Я, блядь, знаю все это, потому что видел и, кажется, могу с закрытыми глазами вспомнить все линии. И жить мне с этим до конца моих дней. А еще у меня на Макса стоит. И если первый раз возбуждение всего лишь проходит волной по телу. То после третьего, приходится признаваться самому себе, что у меня крепко стоит от одного вида этих блядских ресниц блядского Макса. Макса, с которым мы курили за отцовским гаражом, Макса, с которым бегали на речку, Макса, которого целовала моя сеструха Ленка. Стоит крепко, и хочется убить этого самого Макса, и Ленку, и себя заодно. А Макс словно и не видит моих трясущихся рук и пятен на морде. Словно это обычное дело, что я лапаю его за задницу и глажу по морде, а еще мою, застегиваю эти чертовые пуговички на бесконечных рубашках, шнурую туфли и вдеваю ремень. На прощанье перед выходом только не целую, блядь. К субботе я ставлю себе хронический недотрах и сбегаю к Анжелке. К ней можно завалится в любую минуту, в этом и прелесть. Она льнет и хохочет, а мне как-то не так. И кончаю я с мыслями про ресницы и крапинки цвета мокрого асфальта на серой радужке. - Устал ты, видимо, Денечка, - выдает Анжелка загадочно. – Может в теплые края? К солнышку? - Работы много, - бубню я. – Да и друг живет со сломанной рукой. Он один никак. - Бедняжечка, - Алжелкины губы расплываются в улыбке. – Может, останешься у меня? Отоспишься. - Не могу! – отоспишься у тебя, как же. Дома Макс предсказуемо спит, свернувшись клубком. Вот ведь, дылда дылдой, а так компактно сложиться может. Я привычно трогаю его лоб, поправляю одеяло и иду спать. Живем дальше. В воскресенье заявляется матушка Макса с еще какой-то милой женщиной в качестве группы поддержки. У нас гора грязного белья, столько же грязной посуды и совершенно пустой холодильник. Вдобавок к этому у нас прилагается недовольный Макс и окончательно сдуревший и взбешенный я. Инна Борисовна оценивает масштабы разрушений, окидывает меня понимающим взглядом и предлагает куда-то сходить. И я соглашаюсь с ней и иду в тренажерку таскать железо. После тренировки я уже не бешусь, а после бассейна могу даже членораздельно разговаривать. Я почти не думаю, как мне хочется трахнуть своего друга детства и я даже готов что-то приготовить под его чутким руководством. Но дома меня ждет сюрприз. У нас чудесным образом выстирано белье, вымыта посуда, разобраны завалы вещей, и кто-то даже пропылесосил. А еще у нас вкусно пахнет, а Макс со счастливой улыбкой жует пирожок. Мы обедаем все вместе, хотя милая женщина, под названием Галина Петровна, пытается отказаться и сбежать. Я отговариваю. Макс не глядит на матушку, видимо получил свою порцию тюлей. Инна Борисовна же напротив, щебечет и цветет. - Вот,- заявляет она деловито, - наняли бы Галочку и жили бы как люди. - Это возможно? – как я сам-то не додумался. Галочка краснеет, ох уж эти женщины. - Могу помогать вам по хозяйству, - а она мне нравится все больше и больше, - через день или через два, а то и раз в неделю. - За неделю ты будешь разгребать такой вот свинарник! – Инна Борисовна молчать не любит. - Раз в неделю – это мало, - резюмирую я. – Вещи мы можем сильно не разбрасывать, а вот едим, к сожалению, каждый день. - Так что? – матушка Макса живым не отпустит. - Может три раза? – уточняю я. – Понедельник, среда, пятница? Что скажешь, Макс? - Мне-то что, - Макс смешно хмыкает. – Твое жилье – тебе решать. Я вообще тут на птичьих правах. - Возвращайся домой, - радостно подхватывает Инна Борисовна. Макс открывает рот что-то сказать, но я перебиваю. - Решили же уже все. Пока у Максима гипс он живет у меня. - Как знаете, - матушка поджимает губы, Макс ухмыляется. Мы договариваемся об оплате и все, вроде, довольны. Улыбающиеся женщины уходят, а мы валимся на диван смотреть бокс. Все-таки домашние пирожки это вкусно. И Макс рядом это уже привычно. А дурные мысли от необустроенности быта и усталости. Дальше жизнь идет спокойнее. Макс едет показаться хирургу, и я еду с ним. Все как будто по плану и врач не говорит ничего нового, а я мысленно выдыхаю. Еще немного и можно снимать гипс. Повезло. У Макса на работе тоже словно просветление. Директор придурошный, но с ним Максу удалось найти общий язык. А шефиня вообще в восторге. Мы выбираемся на концерт и в кино и это приятно. Макс все время болтает с кем-то по скайпу, какие-то заграничные друзья. Тоже ведь кусок жизни так просто не выкинешь. В доме чисто и наготовлено и я тихо радуюсь, что эту проблему решать не надо, а уж с посудой я как-то и сам справлюсь. Я возвращаюсь к своей работе, тоже накопилось разного, да и про тренировки не забываю. Но домой все же спешу – там Макс. И чувство новое и волнующее, но я гоню его прочь. В выходные мы гоняем балду, смотрим фильмы или бокс. Макс приучает меня к оригинальным версиям, он этим увлечен, какими-то тонкостями игры. Я не понимаю в этой тарабарщине нихера и чаще всего отбираю пульт. Он зовет меня необразованной дубиной, но всерьез поругаться не выходит. Как можно с Максом ругаться? С антибиотиками мы покончили, а витамины Макс пьет таблетированные, и я даже прикоснутся к нему толком не могу, повода больше нет. Хотя хочу я его не меньше. Я больше не хожу к Анжелке, да и вообще по бабам не хожу. Зато за закрытой дверью пару раз смотрю гей-порто. Наваждение какое-то прямо. Блин.