Whisper

Whisper (анг.) — шёпот. «Всё нормально», — говорю я себе, пытаясь устроиться поудобнее на большом и некомфортном стуле, но это не мешает слышать собственное дробное дыхание, отражающееся от стен. Я могу уговаривать себя сколько угодно, могу повторять, как чёртову мантру, что это легко, это преодолимо. Но себя человек никогда не сможет обмануть. Теперь я знаю непонаслышке, что это такое — быть одному. Почти одному. — Смотрите на меня, — врач долго светит фонариком в глаза, отчего их начинают неприятно жечь. До слуха доносится голос второго доктора. Кажется, откуда-то из коридора. Говорит о какой-то аварии в центре города, но мне все равно. Больница практически пуста. Вечер, будний день. Ненавижу такие места. Доктор заменяет фонарик маленьким молоточком и бьёт под коленной чашечкой. Рефлекса почти нет. Уже неудивительно. На правой руке красуется наложенный бинт на случай небольшого растяжения. Смотрит на меня, всё ещё ожидая хоть какой-то реакции, а, может, просто впитывая целиком происходящее — всё ещё неинтересно, но увлекательно с врачебной точки зрения. Я молчу, сжав сухие бескровные губы, и смотрю куда-то мимо мужчины. Врач стягивает очки со своего лица. Неспешно протирает стекла краем белого халата, бросает на меня еще один взгляд, и возвращает на прежнее место. — И часто у вас судороги, мистер… — запинается, вновь обращая на меня внимание. И мне кажется, что сидящему напротив я явно уже надоел: со своей слабостью, глупостью, неуверенностью и попытками оправдать сегодняшний визит. — Гарольд, - подсказываю ему я, усмехаясь выдуманным именем. - В первый раз. Врач снова замирает, так и не приступив заполнять бумажки, которые в конце должен мне непременно отдать. Этот человек как будто хотел прожечь во мне дыру. Или просто увидеть что-то. Но, ясно было одно: он мне не верит. — Я выпишу вам пару препаратов, — он пожимает плечами с тем же выражением лица и недовольно морщится, садясь за свой стол, - Каждое нужно принимать не менее трёх раз в день. Он с головы до ног окидывает меня взглядом. Встаю, наконец, с места. Старый и обшарпанный стул терпеливо скрипит и я теряюсь настолько, что не замечаю, как пялюсь на мужчину, просто в наглую, напрямик. Не зная, что ответить и стоит ли вообще отвечать или лучше уйти. Меня привлекало второе. Врач кривит одну сторону рта, сосредоточено чиркая на листочке каракули. Состроить приветливость он сейчас явно не пытается. Его снисходительное одобрение чужого упрямства почти наверняка выглядит как презрение. Наверняка — потому что он хочет, чтобы оно так выглядело. А я не возражаю. Мне уже всё равно. Я подхожу ближе, забирая предоставленный листок, уверенно вывожу в конце строки свою подпись, и сам забираю свои вещи со стола, дабы больше никого не тревожить. «Сэмми, а ты всегда ведешь себя так, чтобы не доставлять неудобств?» Внутри что-то медленно переворачивается, охватывая всё разом, а после снова отпускает, возвращая полный контроль над телом. Но не уходит. Мой взгляд падает на приоткрытую дверь, из которой доносится лёгкий и приятный на слух детский смех. Сжав пальцы в карманах легких серых брюк, я вышел из кабинета, предварительно попрощавшись. Как и предполагалось, около двери сидел ребёнок с молодыми, на вид, родителями. Девочка что-то задорно рассказывала, щебеча все энергичней, когда оба родителя улыбались в ответ. И мне стоило только удивиться, сколько веселья и азарта в этом маленьком существе, в то время как сама она находилась в инвалидной коляске, смело удерживая большого плюшевого слона в правой руке. Я невольно приподнял одну сторону рта в подобии улыбки. Всегда мечтал о детях. «Так что же тебе мешает?» Я дёргаюсь, невольно привлекая внимание женщины проходившей рядом со мной. Дама в зелёной кофте настороженно остановилась, после чего явно решив для себя, что это не её дело, ушла. Голос внутри меня злорадно расхохотался, заставляя меня вымученно прикрыть глаза и быстрее направиться на выход из здания, именуемого больницей. Я решил до поздней ночи не возвращаться в гостиницу. Всё же ночной город был невероятно спокоен и тих в это время. Чуть тёплый воздух и тишина тёмных улиц придавали небольшую уверенность и помогали неплохо отвлечься. Особенно на одинокой лавочке. Фонари мерно плывут за окнами и отражаются в зеркалах, когда я лезу в карман брюк и достаю оттуда маленькие медицинские ножницы. Я стащил их сегодня утром, когда мне делали перевязку, стащил, не зная зачем, просто подумал, что они могут мне пригодиться. Возвращаться я туда всё равно не собираюсь. Проблем со здоровьем нет, а значит и нужды идти туда тоже. Мне нельзя слишком сильно привлекать к себе внимания. Это чревато плохими последствиями. Моя рука лезет в другой карман, вытаскивая оттуда слегка помятый листочек и такой же истрепанный паспорт. Гарольд Уилсон. Совершенно отвратительно. И мне было похер, как это звучит. Просто меня это бесило. Просто я в кои-то веки испытывал что-то помимо страха, жалости и презрения к себе. Сэм Уитвики. Подходит больше. Не так ли? Я улыбаюсь нахлынувшим мыслям, убирая всё своё добро обратно. «Мы были бы счастливы, если бы вернулись, туда, к автоботам». Мы. Это слово, как выстрел в упор. Голос внутри глухо рычит, когда я уже привычно огрызаюсь на него, заставляя ненадолго, но заткнуться. Однако надолго затихать он не умел. «Мы должны быть там, с ними. Мы — Оллспарк. Это наш долг.» - Обманчиво-мягко сообщает нечто в моей голове. Мимо проходящий мужчина глядит на меня столь снисходительно и сочувствующе, как чудится мне самому, что тот почти убежден: я ненормальный. И я, пожалуй, убежден в этом настолько, насколько знаю, что со мной всё хорошо. Помимо всего прочего этот человек вызывал неприятное ноющее чувство в желудке. От которого то ли хотелось сунуть два пальца в рот, то ли стать невидимкой, чтобы он наконец-то прекратил корчить свои брезгливые мины. Я против воли скривился. Да, признаю, выгляжу я сейчас не лучше бомжа. Я подымаю левую руку, проходясь ладонью по собственному затылку и возвращаю её обратно, чтобы посмотреть на нее - так, на всякий случай: не окажется ли крови на пальцах. Крови нет. Ничего нет. Как и боли в перевязанной руке. Я ухожу молча, по пути обернувшись на одиноко стоящую посреди небольшого парка лавочку: убедиться, что это не мираж. В гостиницу я пришёл очень поздно. До того поздно, что когда я намерен был уже войти в свою маленькую комнатку, старая вахтёрша удостоила меня дружеским похлопыванием по плечу и едким «припозднился» в спину. Такое редко услышишь от этой старой и острой на язычок, по мнению многих постоянных жильцов, старушки. В комнате я сажусь на низкий диванчик и устало достаю из своего рюкзака книгу. Пару минут сосредоточенно пытаюсь читать, возвращаясь обратно и перечитываю строчки по нескольку раз, но все равно ни черта не могу запомнить. Что ж, эту книгу мне точно не дочитать. А жаль. Интересно было бы узнать, что сделает главный герой, когда узнает что его жена изменила ему с его лучшим другом. Просто, банально и иронично. Не находите? «Сэм, ты знаешь разницу между упорством и упертостью?» — Оставь меня. - Шиплю я, брезгливо отшвыривая книжку в сторону. Я смотрю прямо, цепляя и удерживая взгляд, понимая, что не в состоянии отвести глаза. Глаза у меня не такие как раньше, они светлые, не кажущиеся ни агрессивными, ни злыми. Если здесь была мать, она бы сказала «блеклые». Я никогда не казался жутким. А теперь у меня неправильные черты лица, тонкие. На вид никто бы не дал мне и тридцати, но что есть, то есть. А мозг тем временем с какой-то отстранённой медлительностью отметил, что я стал чуть выше, чем в прошлом году. А в арсенале только большая сумка с необходимыми вещами и небольшой доход, который пополнялся раз в месяц на моей временной работе в баре. Конечно, не о таком я мечтал, получая высшее образование. Но, по крайней мере хоть что-то. Временами я задумываюсь, что моя жизнь могла сложиться иначе. Всё началось с куба. Осколок от него был спрятан, как и сами предполагаемые знания. Но почему, чёрт возьми, у меня остался ещё один осколок? Всё стало ещё хуже, после того как мне промыли мозги. Сначала я думал, что сошёл с ума. И вроде бы всё должно было быть хорошо. Фоллен повержен, Мегатрон в бегах. Но нет… Позже мне стал мерещиться голос. Потом он болтал в моей голове без остановки, рассказывал про иные миры, гражданскую войну на Кибертроне, и прочей требухе. Я даже знал немного об анатомии кибертронцев. Конечно же, не по собственному желанию. Иногда он мог ненадолго захватить моё тело, что приводило к многочисленным судорогам. Но ненадолго. Единственным выходом было обратится к Ретчету. Но я не смог. Я просто сбежал. Взвалил на плечи свою спортивную сумку, взял немного денег и предварительно сделанный поддельный паспорт. Сбежал, оставив родителям записку с просьбой не искать меня. Но я успел сесть на самолёт до того, как начался аншлаг. Я знаю, что меня искали все. Вплоть до автоботов. Вплоть до Микаэлы, гоняющийся по всему городу на своём мотоцикле и расспрашивающей каждого прохожего о пропавшем парне. Тогда я уже почти сдался. Хотел вернуться. Но вовремя пересилил себя, зная, что моим родным будет куда безопасней, когда меня не будет рядом. А сейчас… Сейчас мне хочется или глотнуть воздуха, или сдохнуть совсем. Надоело. Воспоминания, которых я сознательно старался избегать в последние годы, давят, тяжелым грузом ложатся на плечи. Кажется, что даже сердце бьется медленней, а кровь становится густой, вязкой, и медленнее течет по жилам. Хочется помереть от собственных мук. Пусть и куда раньше, чем обычно. Куда страшнее. Но... Всегда есть что-то, что держит. Какой-то барьер. Можно смотреть на маленькие ножницы у себя в руках, и понимать — нет, не сейчас, не сегодня. Можно смотреть на идущие поезда, на асфальт с высоты пожарных лестниц, на чертовы таблетки в ванной — и знать, что не сделаешь. Не сможешь. А потом я снова начинаю слышать его. Он смеётся каждый раз, когда я задумываюсь о подобном. И он так же уверен, что я слишком слаб, чтобы что-нибудь сделать. Пожалуй, это единственное, где я с ним соглашусь. В квартире становится ещё холодней, и я стаскиваю с себя обувь, после чего ложусь на маленький диванчик, накрываясь одеялком, пропахшим какими-то травами и одиночеством. Это уже знакомо. Но когда я засыпаю, то во сне всегда оказываюсь в темном лесу, растущем у границы пустоши в сто ярдов земли, которая не породила жизнь в этом месте: здесь нет ни растений, ни животных. Здесь нет ни одного кустарника, птичьего гнезда или норы пугливого зверя. Под ногами только сухая земля, покрытая пожухлыми листьями и ветками. Порывы холодного ветра перебирают этот опавший ковер, разносят по лесу шепот ночи. Сквозь частые деревья на границе не видно ничего, кроме новых и новых деревьев, серыми столбами ограждающих это место. Тишина. Ее нарушает только своенравный ветер, ласкающий землю небрежными порывами, как неопытный любовник. На небе нет звезд, только одинокая луна, скрывающаяся за темными, мутными, низкими облаками. Здесь страшно. Я помню это место, хоть в реальности никогда не был здесь. Только тут, в своем сне, мне страшнее, чем наяву. Я, как и прежде, стою в центре бесплодной земли, недвижимо, слепо вглядываясь в темноту. Жду, потому что знаю - он придет. Он всегда приходит. Каждую ночь. Прислушиваюсь, нетерпеливо облизывая губы, втягиваю воздух. Горло холодит вдох, я торопливо сглатываю и замираю, только заслышав, как тонкая ветка хрустнула под весом чужого тела. Он снова пришел. - Когда, наконец, ты оставишь меня в покое? Ответом становится приглушенный смех. В конце концов из густых зарослей выходит небольшой кибертронец. Подходит ближе, покачиваясь из стороны в сторону, не отрывая от меня взгляда. Я вновь закрываю глаза, дрожа всем телом и умоляя себя проснуться, и не видеть то, как он расправляет плечи и двигается ближе. Так всегда. Каждый раз. Я боюсь его. Я боюсь его, чёрт возьми. Потому что в моих снах правит он, а не я. Оллспарк искренне улыбается и смотрит с укором, словно на капризного ребенка. Он рывком подтягивает меня к себе, удерживая за шею и мягко прижимается лбом к моему виску, вздыхая. – Сделай то, о чем я тебя прошу, и все закончится, обещаю, – его губы растягиваются в широкой неестественной улыбке, похожей на оскал. – Я всегда сдерживаю обещания. Я же никогда не делал нам больно, правда, Сэмми? А позже ты сможешь... – Хватит! - громко вскрикиваю я, вырываясь из стальных объятий, сгибаясь пополам и тяжело дышу, чувствуя, что воздух не доходит до легких, а в ушах нарастает шум. Я хватаюсь за голову, пытаясь закрыть уши, но слышу его, словно мы одно целое, один человек. Меня замутило. Перед глазами все поплыло. Чьи-то холодные пальцы вновь схватили моё лицо и приподняли. Господи, если ты слышишь, помоги! – Почему ты плачешь, малыш? – трансформер приблизил своё лицо к моему. Его глаза светятся ярко-голубым, а мне этот взгляд кажется до дрожи знакомыми. У Бамблби был такой же. – Отчего ты боишься меня? Я никогда не сделаю тебе больно. Ты – продолжение меня. Его шепот завораживает. И я больше ничего не чувствую, кроме чужого горячего дыхания на коже. – Не бойся того, что ты чувствуешь. Это мы.