Whisper

Ещё пару лет назад я бы выбил зубы шутнику, сказавшему, что в этой жизни я буду работать в маленьком баре на конце улицы. Однако... Бар, в котором я работал, был откровенно захудалым, с неприметной вывеской, на которой все немногочисленные лампочки, судя по их нынешнему виду, перегорели еще в первый год использования. Соответственно, знали о баре все заядлые пьяницы этого маленького городка: хмурые люди, под стать нашей хозяйке, мужчины, называвшие ее «Хезер Митчелл», и украдкой вкладывающие в её руку шоколадные конфеты; добродушные пенсионеры, приходящие в самом начале моей смены и заказывающие только пинту темного пива, цедящие ее по два часа, за просмотром очередной напечатанной на серой бумаге газетенки из старого прилавка; шумноватая молодежь, лет на пять младше меня, залихватски глотающая ром-колу или виски-колу, да изредка появляющиеся на пороге девицы, поведения если и не совсем уж легкого, то весьма не тяжелого. И никаких пришельцев с их грёбанной войной. Иногда заходили просто печальные алкоголики, случайно наткнувшиеся на работающее допоздна питейное заведение, изредка приходили по знакомству, по наитию и по чистой случайности. Хозяйка бара мне всегда нравилась. По всей видимости, я будил в ней отголоски материнского инстинкта, навряд ли в полной мере присущего сухощавой властной женщине, которая могла одним видом сказать за себя всё что нужно. Хозяйка — «Хезер, только Хезер, и никак иначе, усёк?», — мне не то чтобы не нравилась, скорее я все больше укреплялся в мысли, что, несмотря на весьма неумелую, грубоватую заботливость, ею проявляемую, такую мать я бы себе никогда не пожелал. Начальницей она была идеальной, и хмурое «Когда ты последний раз ел, Сэм?», произносилось вполне себе искренне. За это мы все её уважали. Вторник всегда был самым благополучным днём в неделе - во вторник было мало работы. Люди в этот день предпочитали отсиживаться дома, просматривая очередную передачу по телевизору. Но сегодня было что-то не так. Беспокойство накрыло меня морозной волной еще за пару минут до того как последняя - постоянная - клиентка, доцедив свой стакан, ушла около половины десятого. Старушка доверительно сообщила мне, расплачиваясь, что по восьмому каналу запустили умилительно-интересный сериал, ни одной серии которого она не хочет пропустить, поэтому по вторникам она сейчас приходить не сможет, а по пятницам будет уходить раньше. Времени было ещё много, поэтому я успел пересчитать деньги в кассе, написать отчет, проверить бар и по третьему разу за час протереть стаканы, чуть тоскливо переводя взгляд на часы. Безделье - хуже смерти. Дверь бара вновь открылась в девять пятьдесят - и я нахмурился, разглядывая на пару секунд замершего в дверях мужчину, решительным шагом направляющегося к барной стойке. - Мы закрываемся, - стараясь спокойно смотреть на клиента, я на всякий случай нащупал под стойкой тяжелую, удобно ложащуюся в руку биту, зная, что в подвале со спиртным остался ещё Барри, официант, который непременно придет на помощь. Однако мужчина не выглядел опасным. Скорее, опасность в нем ощущалась. От такого человека добра не жди, в этом я уж точно уверен. Хотя, все эти банальные постулаты постоянно подвергаются пересмотру. - Мы ненадолго. - мужчина подошел к бару, укладывая руки на стойку, цепляясь пальцами за кромку столешницы. - Пиво. Я вымученно кивнул, отворачиваясь, почти на автомате взял в руку нужную бутылку и стакан, привычным движением наливая напиток. - Мрачноватое место. Захолустное, - взгляд серо-зелёных глаз скользит по обстановке, а пальцы так и лежат на стакане, чуть поглаживая прозрачное стекло. - Неприметное, скорее? - ответил я, опираясь локтями о стойку и отведя взгляд от мужчины. Разглядывание узорчатою сети неглубоких царапин на дереве было куда интересней. - Я говорю про город, - он отхлебнул из своего стакана. Я коротко пожимал плечами, чуть наклонив голову. И хорошо, что захолустное. Я такое и искал. Мужчина допивает свой стакан минут за десять, успевая заскучать, понимая, что я уже привычно игнорирую разговоры о странном, откликаясь только на общие темы. Клиентура питейных заведений не любит, когда их слова ставят под сомнение. Когда мужчина просит вторую порцию, но уже тёмного пива, входная дверь отчаянно скрипит, впуская ещё одного клиента. - Милая, где ты была? Мужчина поднимает лукавые глаза, самую малость отдающие холодной, расчетливой настороженностью, на дверь, каким-то очень подходящим ему движением чуть откидывая голову назад, рассматривает вошедшую гостью. - На заправочной. Залила полный бак, поэтому больше никаких остановок, - произносла вошедшая девушка, встав чуть поодаль, и запоздало поднимает голову, отрываясь от рассматривания собственных ногтей. Боже... Я роняю стакан, задевая его локтем, вмиг широко распахивая глаза. Мужчина скашивает взгляд на разбитый стакан, но ко мне не поворачивается, продолжая напряженно следить за девушкой. Микаэла? - Сэм? - в ее голосе проскальзывает почти истеричное изумление. Негромко и будто бы ненароком. По спине прокатилась ледяная волна. Что? Как нашла? Чёрт возьми... Да нет, хуже. Куда хуже. Я отошел назад, попутно наступая на разбитые осколки. Мысли не просто путались - в голове не было ни одной, только давящая пустота. На языке привкус горечи, и глаза чуть слезились от навечно, кажется, поселившейся в этом месте пыли, смешанной с гарью. Во всяком случае, я предпочитаю думать, что глаза у меня слезятся именно из-за этого. - Не верю, - она сделала несколько коротких шагов вперед. Я сглотил образовавшийся в горле ком, несмело продолжая смотреть на изумлённую девушку, которая так и осталась стоять на своём месте, после чего нервно дернул головой. Переплетая длинные тонкие пальцы, скривил губы: один уголок губ пытался подняться вверх, второй же неумолимо тянулся вниз. - Привет, - я поднял руку, по-прежнему не сводя взгляда с бывшей девушки. Минуты словно вворачивались в кости, слишком медленно. Так, что спину передёргивало дрожью. Мысли в голове были сосредоточены, будто оружейный прицел. Они сужались к одной-единственной, самой громкой и самой каменной: что, чёрт возьми, будет дальше? Лицо её стало бледным, а глаза лихорадочно поблёскивали. Глядя на это, я ощутил желание сжаться в ком. Однако только остался стоять на месте. Твою мать. Это плохо. Ситуация становилась слишком напряжённой. А моя приветственная "улыбка" постепенно исчезала. Уходи, Микаэла. Уходи, вали к чёртовой матери, сейчас же! Но с её губ сорвалось только невыразительное блеяние: — Господи, Сэм... Это... это ты. И вот сейчас — да, совершенно точно — я понял наверняка, что попался. И она поняла, что попалась. Потому что почти тут же — ошеломление и догадка на её лице: она знает. Да проваливай же, ну, сейчас, просто развернись и несись туда, где люди! Вот и всё. — Сэм? Ты что, это... это же я, — она на секунду развела руками. Такая непривычная доброжелательность и искренность блеснули в её глазах. И тот факт, что она приближалась, заставляя меня дрожать. И что-то на её лице. Будто ей было больно делать каждый шаг. Я не понимал. Только чувствовал, как что-то сжимается и рвётся в груди. Едва осознавал, что ноги еле держат. И это мерзкое, отвратительное чувство в голове, похожее на рев. Мне пришлось медленно медленно повернуться, глядя на ничего не понимающего мужчину. Может оно так и есть. Лицо Микаэлы напряжено. Взгляд шарит по мне, словно в поисках повреждений. - Я... но... Эм... - я глотаю слова, совершенно не зная что сказать, да и вообще, нужно ли сейчас говорить. - Микаэла... Чуть тише и растерянней, стараясь как можно строже посмотреть на девушку, легшей животом на барную стойку и с абсолютной наглостью обхватившую моё лицо холодными руками. Остаётся только это беспокойство... отчего оно такое сильное? - Сэм... Сэм, Боже. Я чуть с ума не сошла, - слова явно даются ей с трудом, но я не отстраняюсь, продолжая слушать хриплый шепот, горячим дыханием обдаваемый кожу сквозь тонкую ткань рабочей рубашки. Моя рука мягко зарывается пальцами в длинные тёмные пряди на макушке, обнимая её, крепче прижимая к себе, наклоняю голову, прижимаясь щекой. Она молчит, всё ещё втягивая пересохшим ртом спёртый воздух. Оглядывается по сторонам, будто проснувшись. В сознании всё ещё что-то бьётся. Чёрт. Чёрт! Чувство такое, будто рот полон тины. И она вяжет, не даёт сказать ни слова. Только лёгкие торопливо всасывают воздух. Крошечными порциями, от которых темнеет в глазах. И так пусто, что хочется заорать, чтобы заполнить пустоту хотя бы этим. А потом её губы что-то произносят. Что-то, от чего остаётся только вздрогнуть. На мгновение ослепнуть от яркой вспышки, закрыв лицо руками. И погрузиться в настоящую, звенящую тишину, покрываясь липким, ударившим прямо в позвонок ужасом. - Почему ты уехал, Сэм? Почему?- она мягко отстраняется, вглядываясь в мои глаза, словно пытаясь прочесть мысли, или почувствовать их, кто знает. И на этих словах я окончательно очнулся, едва не задохнувшись от колотящего сердцебиения. Это было совсем не то, что я хотел услышать. Не таким спокойным тоном, её ж мать! Затем я вспомнил, что есть ещё один человек. Это заставило резко повернуть голову и зачем-то уставиться на мужчину в немой ярости. Мулат едва ли не зубами скрипел. Какой-то отдалённой частью себя я понимал, что с чертой характера, именуемой ответственностью, мне тяжело смириться с тем, что этот мужик может быть её парнем, мужчиной, мужем. Не важно. Черт. Черт... Мужчина встретился взглядом со мной, перевёл его на девушку, а затем снова на меня. - Что за хрень здесь творится? - Заткнись Эш. - Одёрнула его Микаэла. Если раньше я не был уверен в том, что смогу испытать боль, то сейчас я не был уверен в том, что моё сердце сокращается. Прислушался. Упрямый орган. А мысли замыкались. Снова и снова. Сознание будто тормошило его, било своими когтистыми, костлявыми руками по щекам. Проснись, твою мать. Проснись, Сэм! Жри эти мысли, эти образы, только проснись! Не время дохнуть, не время сдавать позиции, ты нужен здесь, ты нужен ей. Херов урод! Это были бесполезные, ненужные, глупые и даже почти не воплощённые в мысли фразы - стучащие, отрывистые, полные пустого ничего. Бессилие. Крещендо грёбаного бессилия ударяло меня о самое дно моего сознания. Швыряло об окаменевшую грязь в самом нутре и лучше бы оставило там, навсегда. Потому что оживать после каждого из этих зверских смертельных ударов не хотелось. И я вздрогнул, когда ощутил на своём плече крепкую руку. Порой я ненавидел этот жест за то, что тот возвращал к жизни. — Прости, Микаэла, я просто не могу тебе сейчас всё рассказать, — мне действительно было важно донести до неё эту мысль. Хотя бы сейчас. Девушка взглянул на меня мельком, на секунду вырвавшись из цепей мыслей. Холод бара проходил сквозь тело, потому что теперь изнутри грела ярость. Настоящая, рычащая, гремучая ярость. На то, что я такой беспомощный. За то, что оставил родных и близких. За всё. Ведь память хранит не то что каждое их слово — каждый вдох. Прямой или исподтишка. Всех. Я вообще в те времена не хотел думать, что придётся прощаться со всем этим. Прощаться с ней. Нет. Но сейчас - другое дело. Другое время и обстоятельства. Так нужно, так безопасней для них. - Сэм? Голос девушки, и без того гулкий, ударил по барабанным перепонкам, эхом отбившись от стен. Было видно, что её душила паника, и она делала медленные глубокие вдохи, чтобы не потерять сознание прямо сейчас. В этой тишине. Я улыбнулся, на секунду скосив взгляд на мужчину. И Микаэла это заметила, напрягаясь. - Это Эш. Мы работаем вместе. Эш в ответ оскалился, пожал плечами, выпрямляясь, задумчиво разглядывая содержимое стакана, зажатого руками. Мне слегка не понравилась улыбка мужчины - ехидная, и самодовольная, и взгляд, в котором не отразилась привычняя уже, и оттого почти ненавистная жалость. Меня часто жалели взглядом - "бедный мальчик, такой худой, бледный" - это заставляло внутренности сжиматься в рвотном позыве. Будто бы меня ощупывают холодными мертвыми пальцами, оставляют отпечаток, не позволяя выбраться из этого состояния, забирая все силы. В глазах мулата я не видел жалости. В них было что-то другое, незнакомое. Переплетение сильных эмоций, к которым я никак не находил подходящего определения. И уверенность - много уверенности: во взгляде, движениях, в жестах и в словах. Меня стало грызть любопытство, которое я, впрочем, не спешил удовлетворять - вопросы в любом случае не сложатся красиво. Всё, на что меня хватило — лёгкий кивок. - Твоя мать, - ожидаемо-быстро перевела тему девушка, щуря глаза и поджимя губы так, что вместо рта остается тонкая бледная полоска. - Она в больнице. И от этого “в больнице” у меня свело сердце. - Что случилось? Я сглотнул. Если сказать, что стало ужасно не по себе, это станет чудовищным преуменьшением. - После твоего уезда ей часто становилось плохо. А потом... - начала Микаэла, напряжённо смотря то на рядом сидящего мужчину, то на меня, хмуря брови. На них я сосредоточил своё сознание, глотая солёные комья в горле. Я чувствовал себя просто отвратительно. Предал человека, стоящего передо мной. Человека, который его не ждал. А я, когда появилась опасность, вдруг исчез, как последняя скотина, подставляя её под удар. И, наверное, так было нужно. Правильно. Но что-то подсказывало, что сколько раз не произнеси эти слова, они равно лживы. Потому что это я. И, Господи. Мы даже не попрощались. После таких случаев всегда появляется это ощущение, когда после принятия важного решения мозг замечает, что хозяин совершил ошибку. Но... это ведь и есть ошибка. Моя бывшая как-то странно переглянулась с мулатом, который чересчур озадаченно водил пальцами по краю стакана. В это самое время внутри пронулся мой ночной кошмар, именуемый Оллспарком. Он беспокойно наблюдал, тихо рыча в голове, чувствуя потребность выбранного человека в защите. Я знал, что Оллспарк будет только смотреть и молчать, так как он не ценит слов. Они для него не важны и не нужны. Потому что то, что действительно важно, понятны без слов, более того - слова только скрадывают их настоящую значимость. Я вновь вздрагиваю, когда слышу, как громко окликает меня Микаэла. - Всё хорошо. Всё нормально. Почему-то в это “всё нормально” я поверил сильнее, чем во что-то иное за последние месяцы. - Сэм, ты должен вернуться. Хотя бы ради родителей. Оллспарк смеется в ответ. Его смех приглушенный, гортанный, прокатывающийся по всем нервам большой волной. А потом... По всему телу пробегает судорожная боль. Я резко оседаю на пол, слыша удивлённо - испуганный крик бывшей. Меня, буквально, выворачивает, когда сокращения мышц, сопровождаемые болевым синдромом, пробегает новой волной. Это было как крушение. Всего. Секунда, две — и тело Бейнс рядом. Вот оно. В этот момент, даже сквозь мутный туман я видел, какие испуганные глаза смотрят на меня с белого как мел лица. Искусанные губы девушки быстро шевелятся. Я не понимаю, что ты говоришь! Я никогда не видел её такой напряжённой. Но даже это не портило идеальной красоты этого идеального лица. Когда физическая боль ослабла, я пытаюсь подняться, опираясь на руку, но тело ведёт в сторону. Словно не я управляю им. Чёрт тебя побери, Оллспарк! Я откидываю голову и закрываю глаза, тяжело вдыхая в себя воздух. Всё, да? Это всё на что ты способен, ублюдок? Но — бля-я, — словно в подтверждение, жалящая точка внутри снова оживает. Снова наполняет меня кровью: лёгкие, желудок, рот. Я чувствую, как тяжёлый сгусток собирается в углу губ. Горький и мерзкий. Вот-вот сорвётся вниз, по подбородку. Когда мне становится действительно плохо, я не сдерживаю кашля. И наконец-то делаю судорожный вдох. - Смотри на меня, Сэм. Всё будет хорошо. Мы отвезём тебя в больницу, — шепчет она. Пальцами, которые наконец начинают меня слушаться, я обхватываю её холодное лицо. А она смотрит. Сжимает и разжимает челюсть. То ли в попытке что-то сказать, то ли в попытке сохранить своё сознание. Пожалуй, слишком много событий за один день. Она лихорадочно гладит меня по щекам, будто в попытке согреть. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, не надо никого вызывать. - Эш, помоги мне его поднять. Липкий ужас лениво ползёт по венам, сгущая кровь до вязкого сиропа, когда я слышу как нечто в моей голове удовлетворенно ворчит, наслаждаясь происходящим. Меня передёргивает, и я заставляю себя выдохнуть и снова наполнить грудную клетку. - Как ты? Тебя что, трясло? - мужчина, помогший мне подняться с пола, кривится, на что я лишь фыркаю, переведя взгляд на Бейнс. Даже после нашего разговора. Будто... ничего не изменилось. Как будто что-то могло измениться от давно подтверждённого факта: я бесчестный и гнусный хрен, который бросил дорогих мне людей. - Уходите. Губы Микаэлы сложились так, будто девушка хотела сказать что-то, однако не могла заставить себя произнести ни слова. В конце концов она закрыла глаза и медленно выдохнула через рот. Нужно взять себя в руки. Несколько секунд молчала, а затем произнесла, и голос её звучал куда тише: - О чём ты? - Уходите, - повторяю я, стараясь не обращать внимание на осколки стакана под ногами. И снова это отвратительное ощущение в животе, лёгкий приступ необъяснимой паники, уже знакомый мне. Точнее, вполне объяснимой неприязни. Если бы потребовалось, я бы смог объяснить своё учащённое сердцебиение и ледяные подушечки пальцев. Но не сейчас. Сейчас я принялся судорожно пересчитывать столы и стулья, стоявших за спиной людей. Только бы не видеть её лица. Прости. Казалось, температура воздуха в баре упала разом на несколько десятков градусов по Цельсию, стоило нашим взглядам на секунду пересечься. И вдруг душащая рука отпустила, позволяя вдохнуть. Микаэла резко развернулась, так что её идеально уложенные волосы хлестнули по лицу, и ушла, плотно закрыв за собой входную дверь. Мужчина тут же последовал за ней, стараясь больше не поворачивать в мою сторону голову, однако в глаза всё равно бросились крепко сжатые губы и выражение глубокого отвращения на лице. Чёрт с ним. Пусть кривляется, сколько угодно. А я смотрел, как эти двое выходят из бара. И перебарывал в себе упрямое желание садануть кулаком по стене. Я не ожидал. Правда не ожидал. Я хмурюсь, перешагивая стёкла под ногами, без труда ориентируясь в полумраке. Чувствовал себя глупо-обманутым. Действительно глупо. Чёрт, да это смешно. - Закроешь бар, - последнее что я бросаю Барри, который всё это время просидел в подвале, очередной раз перебирая спиртное. Оллспарк в голове гомерически захохотал, поднимая голову, с хрустом потягиваясь, когда я вышел из бара. *** Интересно, что с мамой? Она ещё жива? Конечно, чёрт возьми, она жива. Потому что это было единственной осознанной мыслью за последние... последнюю... Блять, да это было единственным, наверное, осознанием за всю мою жизнь: мне просто нужно знать, что она жива. Скажите мне, что она в безопасности, и я снова свернусь в тугой ком. Продолжу свою спячку. Я перевёл взгляд на часы. Три ночи. Замечательно. Кровать казалась сегодня адски неудобной, к тому же, было слишком жарко. Чёртово пекло. Лениво крутанувшись на бок, я скользнул хищным взглядом по голым стенам и высокому потолку. Благо, здесь не было вездесущих портретов, способствующих лишней фантазии в ночное время. За два года я слишком привык к этой комнате, тёмной и прохладной. Успокаивающей. Такой нейтральной. Отдалённой от внешнего мира. Где камень был камнем, а не фигурным архитектурным дерьмом. - Наслаждаешься тишиной? - с легкой насмешливостью в голосе рычит Оллспарк, в то время как я рассматриваю чисто выбеленный потолок, лишенный привычной сетки мелких трещин, которые я с детства привык складывать в разнообразные образы, каждый раз, в зависимости от настроения и прошедшего дня. Сейчас он сидит рядом, на кровати, что приводит к выводу: это сон. На глаза навернулись слёзы, которые я тут же зло сморгнул, ощущая, как увлажнились ресницы. ­ Я не понимал, что делать дальше. Собраться и ехать? Или остаться и как прежде жить? Нет, существовать. Жизнью это назвать было нельзя. В следующую минуту я слышу шорох за спиной. Когтистый манипулятор хватает за шею, придерживая, — по привычке осторожно, но уверенно. Оллспарк движением наваливается сверху. Чтобы прижать моё тело одним толчком — одним мысленным приказом — ему не нужно даже напрягаться. - Что за скверные мысли, малыш? - усмехается он, в тоже время отводит мои руки жестким рывком, пригвождая запястья поверх головы, удерживая. Я замираю, едва не напоровшись на когти, которыми кибертронец ласково, почти невесомо, обхватывает мою шею. В такие моменты я становился будто всего сразу полон – и совершенно пуст одновременно. Из-за него. Отнюдь не из-за того, что он говорил. Ощущение, будто стоило его телу коснуться меня хотя бы кончиком пальца, внутри начинали вертеться шестерёнки, которые прежде не двигались. ­ А сердце в груди начинало биться с такой силой, будто вот-вот разорвётся. Я почти уверен, что его ведет от чужой покорности, та отдается в нем чистым торжеством. Мразь. Оллспарк тихо зарычал, улавливая мои мысли, прижимаясь теснее. Его взгляд — остервенелый, хищный, отдает каким-то озорством. Ему мало. Всегда мало. Его свободный манипулятор проходятся по боку, задирая майку, соскальзывает когтями по линии ребер и тянет меня к себе. Так же плавно и вкрадчиво, почти уговаривая — гипнотизируя — разводит колени, устраиваясь меж моих длинных ног, упираясь лбом в грудную клетку, там, где стучит. Поглаживает поясницу, касаясь клыками бока, и довольно, вибрирующие рычит. Вторым манипулятором Оллспарк давит мне на запястья, одним длинным движением проводит языком вдоль шеи, заканчивая влажным поцелуем у начала скулы и коротко толкается бедрами, имитируя большее и обещая. Затем он смещается немного глубже, подхватывая меня под ягодицы, разводя ноги шире и подтягивая вверх так, чтобы мои бёдра оказались на уровне его паховых пластин. Так, что можно прижаться. Сильно. И сделать несколько лёгких толчков, будто он уже трахает меня. Я же балансировал где-то на границе, за которой мозг уже почти не соображал. За которой было только рваное дыхание и сбитые рывки. Лихорадочный шёпот. И только одно имя. Бамблби, Бамблби, Би, Би, Биии... Кибертронец разом остановился. Глядя прямо в глаза. Я видел, как насмешка исчезает из его взгляда, оставляя после себя только сжимающиеся губы и желваки, ожившие на щеках. И ещё что-то, на самом дне голубых окуляров. А затем всё исчезло. Я просыпаюсь с мокрыми и липкими изнутри трусами, разгорячённый, и всё ещё возбуждённый. Через час я звоню в аэропорт, заказывая один билет в Транквилити.