Лазурное море - изумрудная луна

«Если жертва для вас горе, а не радость, незачем ее приносить, вы ее не стоите. Мы жертвуем собой не ради кого-то, а ради самих себя. Раз вы не способны ощущать счастье самопожертвования, вы недостойны жить на свете». Р. Ролан

- Ступай осторожно, женщина! – в злобе и внутреннем страхе прикрикнул на Иветту мужчина, и она смогла ощутить в воздухе колебания его звериного гнева, темное сияние грозовых глаз, что словно отражение черного оникса впитывали свет заходящего блекло-аметистового светила; чувствовала горький привкус паники, поселившейся в глубине его души, разъедающий изнутри, что поедала и ее. И белесый шрам, рассекающий упругую и гладкую кожу его сильного и мужественного лица, особенно выделялся в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь плотную вуаль тумана и смога. Иветта глубоко вдохнула в себя спертый и знойный воздух, от которого кружилась голова, сжимая пальцы в попытке успокоить дрожь в конечностях. Темнота обступала их фигуры, вздымалась кобальтово-черными вихрями над их головами, и она видела, как на стенах восставали смольные тени, то расплываясь багряным потоком по массивным вымощенным белым камнем дорогам, то обращаясь в острые лезвия. - Бесполезно ступать вперед, - тихо произнесла девушка, смотря как каменные лики под ее ногами, выгравированные на длинных плитах меняют выражение глубоко покоя на коварные и хищные оскалы, и как человеческие черты сменяются образами вепря, страждущего крови, волка, жаждущего плоти. Она чувствовала, как волчья пасть туманным потоком смоли прорывается сквозь известняк, вгрызаясь в ее стопы, пяты, и Иветта скривилась от боли, стиснув зубы, пытаясь заглушить вырывающийся крик отчаяния, когда удлинившийся клыки вонзились в кость, разрывая кожу и вены. И не могла пошевелиться. Ее не отпустят призраки ночи, и перед глазами замелькали в бело-огненных вспышках видения красного пламенного быка, что опалял дыханием звезды, что растворял твердыню под могучими копытами, а воем, что сотрясал небеса, сводил с ума; она могла почувствовать за спиной зловонное дыхание разлагающегося существа; приближение огня и неистового жара, сжигающего воздух; конницу черногривых скакунов и всадников с кружевным масками из чистого золота. - Этот город полон неутихающей ненависти и отчаяния, такого глубокого горя, что даже камни и воздух пропитались гневом ушедших, что не отыскали покоя за гранью. Призраки не хотят отпускать нас, и не позволят пройти вперед, ибо погрязли они в зависти к тем, в ком теплится дух жизни. Таор в ярости раздул ноздри, втягивая воздух, когда в сокрушенной глубине окружающей тиши воскликнул, и за спутавшимися темными волосами, она не могла разглядеть заволакивающего сумрака его глаз: - Ты же великая провидица! Сделай что-нибудь, пока я сам не разрубил тебя пополам! Но на плечи великого воина ложились стекающие густые струи черноты, спадающей с черного полога неба, разгоряченной магмы и расплывающегося темного металла, впивающегося в кожу, застывающего остроконечными иглами в плоти, как если бы по его спине расходились волны агатового океана. И сила гнева и жестокости подавляла его волю, склоняя ниц. Его черные волосы и смуглая кожа покрывались непроницаемой чернотой, когда он в бессилии пал на колени, и его дыхание оставляло его. Тело в чернильной зыби поглощалось в расходящиеся темные пески, и когти, и щупальца взвивались в вышину, скрывая диск бледно-жемчужного полнолуния, чтобы со всей агонией и жестокостью рухнуть на кости мужчины. - Таор…, - задыхаясь, произнесла девушка, вытягивая дрожащие пальцы к его телу, что все еще сопротивлялось, хотя лицо его уже сокрылось мраком, вонзающим резные острия длинных кинжалов в виски и подбородок. Она хотела сказать ему, что самое огромное удовольствие разгневанные души получают от кошмаров, от грехов, от сожалений, что обитаю в каждом людском сердце. Они раскрывают человеческие потаенные страхи, которые люди боятся показать окружающим, которые противны самим себе, но избавиться от них невозможно. Темнота, что живет внутри нас, поедает, разлагая душу, как плоть. Иветта прислонилась к стене высокого особняка, чувствуя, как ее тело оплетают золотые виноградные лозы, и на стеблях вырастали тернии, пронизывающие кожу. Ноги не удерживали ее, и она медленно сползла на мокрые в крови камни, не думая о том, кому принадлежала кровь, которой были смочены пальцы, омывались ладони. Иветта подрагивала, ее лихорадило – бросало в жар, что горит лишь в преисподней; в холод, что обитает лишь в заледеневших реках под толстыми слоями темно-синих кристальных льдин. Она всегда всех оставляла, беспокоясь лишь о своей жизни. Всегда. Это был внутренний инстинкт, так она себя успокаивала, убегая вперед, все дальше и дальше от пламени, вступая в принимающий и успокаивающий мрак. Однако темнота всегда наполняла неизгладимым ощущением беспросветного одиночества. Иветта захлебывалась собственной кровью, когда увидела, как по чистой дороге ступает молодой человек. Красота блуждала вдоль прядей его каштановых волос, призрачные рассветы, окрашивающие ночь, застыли в локонах, и злато темной меди увенчивало кудри, венчающиеся спело-красным оттенком, словно светлые волосы его опаляло живое пламя. Темная одежда, расшитая золотыми фениксами. Одеяние, что могли себе позволить лишь чистокровные дворяне. Но, ни его внешняя красота, что приводила в исступление и восторг, от которого жизнь иссякала, растворяясь, как пар дыхания на морозе, ни мягкость и плавность его движений, не заставляли ее сердце трепетать в болезненном биении, лишь его пронзающие темные глаза. В глубине его глаз не было тепла, не было чувств, но любопытство и толика сомнения. Тонкие брови изящно изогнулись, когда он склонил в глубокой задумчивости голову к плечу, словно задумываясь, взглянуть ли на ее суть изнутри, или же раскрыть горло, наблюдая, как вытекает горячая кровь. - Ты необычная провидица. От тебя исходит странный аромат, - мягко говорил мужчина, прикасаясь к спутавшимся прядям ее темных волос. Все еще темных, как покров ночного неба. И мужчина пропускал ее локоны между пальцев, наблюдая, как они растекаются сумрачной рекой вдоль его длинных и ухоженных пальцев с золотыми перстами, в которых сияли крупные изумруды. - Ты не принадлежишь к нашему роду, но от тебя исходит аура высоких господ. И кожа твоя чистая, как лепестки хризантем и лотоса, черные руны не тронули плоти. Ты не рабыня, не прислужница, не страждущая желаний, - его пальцы легко, словно лебединые перья, проводили линию вдоль влажных от пота и крови брови. - Под чьим ты покровительством? – шептал человек, и в глазах его растекалась млечная дорога ночи, и кожа его сияла точно золото. - Кто оберегает тебя от нашего племени? Иветта лишь устало мотала головой, не в силах отвести взор от его темнеющих глаз, в которые ее заволакивало, как в пустоту. - Какая сильная женщина, - шептал мужчина, и глаза его сияли во мраке от внутреннего восхищения, и холодные пальцы скользнули к вискам, спускаясь по скулам, нежно прикасаясь к очерченному подбородку, стирая подушечкой пальца застывшую каплю крови. - Смотришь на меня своими глубокими глазами морской волны и мшистых лесов, не отрываясь, и все еще дышишь, хотя тот, кто ступил в град мертвых до тебя, уже под глубокими черными водами, и душа его погрязает во страхе приходящего. В его сердце зияет слабость и отторжение, и горечь, и гнев к самому себе, из которого он не сможет выбраться. Мужчина склонился над ней, вставая на колени и обхватывая широкими ладонями ее лицо, приближая к своим глазам. От него исходил аромат свежей крови и сожженных трав, дикой вишни и густого тумана. Иветта могла ощутить на коже холодный шелк его великолепной туники, облегающей его сильное тело, и ее глаза и щеки горели от слез, стекающих по щекам. Ей было горячо и очень страшно, дыхание спирало в горле. - Кто ты, милое дитя?- задавался вопросом мужчина, припадая своим чистым челом к ее, соединяя их ароматы – ее стальной и соленый, и его медовый и пряный, и будто спрашивая самого себя. Он прикрывал глаза, вдыхая глубоко в себя ее запах, словно мог бы ощутить на кончике языка кристаллы снега и протяжный, ровный шум дебрей, где возле темных оврагов склоняются ветви невысоких коряжистых дубов, где можно расслышать в тенистой глубине взмахи крыльев ночного филина, и тихую поступь волка с черной шкурой, и золото глаз его сверкает во мгле, когда чистый снег скрывает - Ты родом из далеких земель, что лежат за пределами золотых песков восточной Империи. Земли твоего рода древнее и могучее, властнее и шире. И хрусталь укрывает ветви простирающихся холодных лесов, и земля белее савана смертника, - шептал он, скользя внутренним взором вдоль череды ее воспоминаний. И руки его мгновенно оторвались от ее лица, когда он узрел видение человека, подающего ей кубок с багровым вином. Пальцы человека дрогнули, и он с усилием сжал трепещущие пальцы, и на какое-то мгновение, ей почудилось, что он более, чем когда-либо за свою долгую бессмертную жизнь мог походить на смертного, в коем существует укоренившейся страх. Мужчина глубоко втянул в себя воздух, и в волнении поднялся с колен, и Иветта чувствовала, как горячее дыхание чудовища опаляет позвонки, лаская холодную кожу. - Тот юноша, что пришел вместе с вами не сможет покинуть оков, что создала моя сестра. Разум его преисполнен жадности и эгоизма. И ты не сможешь выбраться из пут моей власти, если я того пожелаю, и все останется по велению тиши и спокойствия. Ничего не изменится. Мир будет продолжать жить по своим порядкам, что устанавливают люди, восстание и крушение государств, распри и казни, мгновения хрупкого мира, а наши города продолжат существовать до тех пор, пока пески не занесут алмазные пики шпилей и вершины минаретов. Иветта упала на стылые камни, чувствуя на губах аметистовые поцелуи крови, песка, и вместе с болью, она ощущала чувства утраты и сожаления. Дыхание покидало ее, когда она обратила свой угасающий взгляд на Таора, чье огромное и могучее тело раскинулось на леденящих камнях, залитых черными реками, что так походили на свернувшуюся кровь мертвецов. Она чувствовала в нем поток жизни, слабое, но все еще отчетливое биение сердца. Его лицо стало совсем бледным, губы потеряли свой спелый оттенок, они были белыми и сухими, как листья увядающего цветка жасмина. Руки тянулись в жалкой попытке ощущения прикосновения, словно если бы она смогла дотронуться до него, то смогла бы преодолеть бездну, что Иветта закрывала глаза, поддаваясь соблазну мягкого сновидения, теплого. Сложно противиться тем видениям, что явствуют мечту; место, в котором хочешь оказаться больше всего на свете, куда жаждешь вернуться в самых заветных грезах. Именно этому месту воздаешь молитвы перед сном, прося о жизни или о ее скоротечности. В ее снах пахло свежеиспеченным хлебом и замороженными ягодами брусники и смородины, мехом соболя и волка. Зимние сапоги промокли, и кончики пальцев на ногах совсем одеревенели от стужи, щеки горели огнем от холода, от сильного ветра, бьющего в лицо, от снега, застывающего на охристо-белых ресницах и щеках. Снаружи всегда было холодно, даже дышать было больно от морозного воздуха, принизывающего до костей ледяного ветра, от которого кипели легкие, и тело пронзалось невидимыми студеными иглами, и если провести кончиком языка вдоль кромки зубов, то они будут холодными. Но дома всегда было тепло. Дома старые стены и потрескавшийся массивный деревянный дубовый стол, треск огня, и запах рябины и меда. Дома любящие объятия родного человека. И то родное, что кипит в груди не из-за зова крови, а из-за любви. Руки матери покрывали тончайшие царапины от ножа. Когда она готовила, то иногда начинала задыхаться, прижимая руку к груди, стискивая чистую выстиранную ткань. Иветта любила белые оттенки, но платье, что носила мама, уже давно обратилось в дымчато-серый оттенок. И она отчетливо помнила светлое платье, и как под тканью билось сердце, и тяжелые усталые вздохи, когда мама в бледности закрывала глаза, расположившись на неудобной кушетке, не в силах дойти до постели. Лекарства не помогали, да и денег было немного, чтобы покупать болеутоляющие, что снимали сердечные приступы. И порой Иветта плакала по ночам, стискивая в зубах материал одеяла, лишь бы никто не смог услышать ее стон и крик. Далекая жизнь, унесенная шумом времени, воспоминания о которой она бережно хранила в памяти. Запах можжевельника и мягкий звук инструментов в руках искусного резчика по дереву, аромат ладана и оливкового масла, прикосновение нежных ладоней матери к ее лицу. - Хватит, - прошептала она, отступая от злых видений прочь, что затмевались седыми туманами и расплывающимися тенями, но виражи сменялись одним за другим. Она уже рассталась со своими сожалениями, ей не хотелось видеть эти картины вновь. И предательский голос в сознании кричал, что ей хотелось остаться в сновидении, и она забывала, зачем должна покинуть сон. Что плохого в том, чтобы желать исполнения мечты и остаться в месте, где всегда тепло, где нет голода и страха, и где любящие тебя люди окружают заботой и искренностью любви? Ради любви другого человека, люди жертвовали всем своим сущим, предавали и убивали. - Но ты тоже хочешь жить и скрываешь в своем сердце оттенок темноты, что не желаешь раскрывать, как прелестнейший цветок, - говорил мужчина, обнимая ее за хрупкие плечи, и прижимаясь холодным лицом к ее разгоряченному пульсу на шее. И ее губы дрожали от его ласкового прикосновения, оставляющего на коже огненный след, что холодил кровь и убивал дыхание. - Только посмотри, как хорошо все забыть и остаться в этом сладком сне, - шептал он сладким голосом, губами проводя вдоль ее шее, и руки обнимали ее, скользя по предплечьям. - Я подарю тебе вечную жизнь и прекрасный сон, в котором исполняются все твои мечты. Только представь, ты никогда не состаришься, никогда твое тело не поработит болезнь, и никогда боль не пронзит твою нежную кожу. Я подарю тебе сон, в котором ты будешь счастлива навеки. Тебе больше не надо скитаться, не надо убегать и грезить о доме, думать об одиночестве, о спасении и выживании. Больше не надо ни от кого убегать, путь закончен. Настал час мира и спокойствия. Ты вновь вернешься туда, куда всегда хотела. - Ты хочешь моего рабства, и подчинения моей души, ты будешь поглощать меня, пока от меня ничего не останется. Мужчина в усталом удовольствии вздохнул, прижимая ее ближе к своему телу, от которого веял холод и могущество, что непреодолимо, как горная река, которой нет конца, как океан, что поглощает землю. И власть его окружала ее со всех сторон. Она дышала лишь по его желанию, лишь по его коварной прихоти. Она чувствовала на ключицах холод золотых запонок, украшающих его манжеты. - Тело истает, но дух твой вечен будет, прах рассыплется в золоченых землях, унесется горячими ветрами. И объятия смерти примут тебя в любви и страсти, без боли, без воспоминаний. Отдаться мраку не значит принять слабость, то лишь утешение, что предлагает моя воля. Одно твое слово, и даже чувства покинут тебя, воспоминания растворятся во мраке. Не будет ни любви, ни радости, ни боли, ни отчаяния. Сожаления юности и мечты рассеются, как утренний туман. Что в этом плохого? Что страшит тебя? Иветта отпрянула от человека, высвободившись из его рук. Под ногами ее была вода, и подол ее платья был сырым, а вокруг был лишь темнота, только обличье мужчины было отчетливо, и кожа его словно источала внутренний свет. Человек в спокойствии смотрел на нее, засунув руки в широки карманы, скрывая золотые украшения перстней и сияние драгоценных камней, великолепного рисунка коричнево-охристой хны на ладонях и запястьях. - То безуспешное старание, дитя. Я не буду жесток с тобой, время мое бесконечно, как само небо. Эпохи будут сменять друг друга, а я буду существовать, обитая здесь. Наблюдать, как люди губят вино власти. - Во мраке, - с трудом выговорила девушка, глядя в его глаза морской бури и темных гряд волны. - Да, во мраке, - непринужденно ответил мужчина, устремляя взор в чернильную высоту, которой не было конца, тьма усеивала все вокруг, заполняя воздух, и его глаза мерцали пронзительной и губительной чернотой. В глубокой темноте нет звуков, нет тепла или холода, все бесцветно, как сама пустота. Пустота, что являла собой смерть и одиночество. - Чего ты хочешь? – спросила Иветта. Мужчина перевел на нее свой темный взор, уголки его полных губ приподнялись в легкой усмешке. Кровь под тонкой и изысканной кожей светилась, как под тончайшим алебастром, красота завораживала, и от нее она задыхалась, потрясение охватывало разум, словно она с трудом могла переносить присутствие одного его образа. - Я жажду закончить все, не причиняя особой боли твоему духу. Не знаю, кто заинтересовался тобой из высших господ, но это не просто один из многих дворянских сановников, прислуживающих в темной обители. Тот, под чьим ореолом защиты твоя душа, могущественный враг, и я бы не хотел навлечь на себя его гнев. Я здесь для того, чтобы выполнять свой долг любой ценой, жертвуя столькими жизнями, сколько того необходимо. Иветта в задумчивости молчала, и потом без тени страха в глазах взглянула на мужчину и сказала: - Я здесь по его воле, и живу лишь благодаря его милости. Отпусти меня, - произнесла Иветта на безупречном старом наречии. - Отпусти души, что страдают в черных дворцах этого города, что некогда погряз в страшной войне; отпусти мужчину, силу которого пытается запечатать твоя возлюбленная и отпусти воина, что был со мной, - говорила девушка, но голос ее хрипел, и тьма густым горячем сгустком вливалась в горло. Но нарастающий трепет страха не сломил ее молений и решимости в глазах. Опасная улыбка искусителя накрыла его багровые губы, словно сок красной камелии застыл на устах. - Ты знаешь, почему существуют такие, как мы, дитя? – воздух дребезжал в оттенках сверкающей эбеновой темноты, и агатовые струи расходились вдоль его расшитого темного платья, скрывая золотые нити. - Мы можем жить бесконечно долго и во мраке, в одиночестве, не замечая течение времени, и как стекло рассыпается от старости под нашими ногами, но наша юность с нами, как и красота, и безграничность силы и власти. Несметные богатства окружают нас. Мы те, кто победили смертность, отринув сердечность к живым существам, ибо они источник нашей жизни. Испивая души, мы продолжаем существовать. Наши владения становятся шире, богаче, и с каждым днем нас становится больше, как и больше тех, кто пресмыкается перед нами, отказавшись от старых, фальшивых богов. И ты тоже можешь стать частью этого мира, я предлагаю тебе вечное счастье, облегченье от страданий и мук. Я предлагаю тебе принять клятву, которую столь отчаянно отвергает твой слабый разум. Человек нахмурился, и в это мгновение по его охристо-медовым бровям прошлись тонкие полосы злата. - Отпусти, - повторила Иветта, в стойкости взирая в глубины его карминовых глаз. Темнота нависала над его плечами чернильными крыльями, словно богатая мантия темноты укрывала, защищая. Мужчина, в глубинах глаз сокрылась древность и величайшая жестокость и холодность замерзших вод, беспроглядность ночная, и хищность зверя. - В твоих глазах я вижу обвинение и сострадание. Ты сочувствуешь мне, что я обитаю здесь? – спрашивал он, и его шепот проникал в самую ее плоть, в самые глубины сердца, шепот, что так напоминал змеиное шипение черной кобры. - Но истинно я счастлив. Ведь в моих руках то, что не подвластно смертной плоти. И ты тоже этого жаждешь – вечной молодости, жизни и красоты. Ради этого люди устраивают войны, перегрызая, словно дикие волки друг другу глотки. Все хотят жить – то основной инстинкт человеческой сущности, и это единственной желание, что так объединяет меня с людьми. Я все еще жажду жизни и ее вкуса, ее бесконечного и безмятежного течения, и меня страшит мрак неизвестности, что грядет за пределами этого бытия. И ты тоже страшишься холодной поступи приближающейся смерти. - Отпусти, - вновь произнесла она, не опуская своих изумрудных глаз, что были единственном светлым оттенком в утопающем мраке. - Или, обещаю, ты умрешь. Его зрачки в потрясении расширились, когда мужчина вонзился в ее горло огромными когтями, поднимая над собой, и глядя в хладнокровном равнодушии на задыхающуюся и захлебывающуюся в собственной крови женщину, пытающуюся ногтями разжать пальцы. Но рука его уже принадлежала не человеку, а чудовищу, обитающему под оболочкой красивого мужчины. И в облекающей их черноте, она смогла различить громадные рога, от которого вскипал кислород, а темнота походила на разгоряченное шипящее масло, такое горячее, что одной капли будет достаточно, чтобы прожечь кожу до кровавой плоти и костей, расщепляя тело в медленном мучении. - Ты не та, кто будет ставить мне условия, - и глаза его внушали ужас, от которого ее затошнило. - Я оберегаю покой сущего мира, - его глаза были предвестием смерти, ее ужасающей погибели, и она знала, что ему стоит помыслить об ее изгнании из сущего мира, и она раствориться в этом тьме, обратившись в ничто, перестанет мыслить. - Я стою на страже угасающей надежды, и ты представить себе не можешь, провидица, какая сила скреплена святыми скрижалями в золотых песках Империи. Наши земли потеряли былое процветание, былое величие, былой свет и теплоту, спасение, коим одарял мой народ владения иных народов. Воды иссыхают, урожаи гибнут, и жаркая пустыня поглощает все; а когда наступает затишье темноты, приближаются темные гряды спасительных бурь дождя, но воды его не пресный холод, а горячность кислоты, что разъедает драгоценные алмазы. Все то злые уста, что в темноту шепчут слова проклятий. Тот, кто рассказывает злые сказания опадающей на закате мгле и обращает слова свои в явь. И призраки, что восстают из-под покрова мрака, жаждут возмездия над живыми. Она не понимала, о чем говорил тот человек, в чьи злые глаза она всматривалась, стараясь запомнить перед кончиной, и лишь думала о том, какие воспламеняющие его пальцы, и сколь пронзительна боль, сковывающая разум. Она забывала свое имя, свои желания, единственной мыслью было спасение и бегство, и вместе с этим накатывала неимоверная волна отчаяния и безутешности. Ее ногти в беспомощности оцарапывали его руки, но кожа его была словно из гранита. Она не оставила на его руках ни одной царапины, но ее пальцы кровоточили, ее ногти сдирались и ломались, как хрупкая скорлупа, когда она в отчаянных попытках пыталась вобрать ртом частицы сгорающего кислорода. И ее губы обгорали в пламенном воздухе. - Твоя душа полна мерзости, - черты его лица исказились, скривились в истинном отвращении, потемнели, словно ему было тошно прикасаться к ней. И когда он всматривался в ее глаза, иной страх вонзился в нее смертельными когтями. Иветта видела, как погружается в опаленную черноту, сгорая, и холодный пот скользил по ее плечам, затрагивая каждый нерв. Она не могла пошевелиться, и не могла скрыться от этого ужасающего ощущения поглощающего, поедающего страха. И она не могла отвести свой взор от его змеиных глаз. - Ты похожа на змею, - говорил мужчина, когда с кончиков ее глаз покатились слезы, смешанные с тонкими каплями крови, сосуды в голове от недостатка кислорода разрывались, и она хрипела от кошмарных видений, что сдирали кожу с ее спины, как кровожадные тени впивались клыкастыми пастями в плоть, испивая из нее жидкости, как из сосуда. - В наших пустынях обитают королевские кобры. Их яд убивает мгновенно, достаточно нескольким каплям попасть в кровь, как через несколько секунд кровь загустеет, и человек умирает, - его пальцы сжались сильнее, и она уже не могла слышать его голоса, кровь потекла из ее ушей, смачивая волосы и спину. - Но самое удивительное не легкость смерти, что дарят резцы черного аспида, а его сущность. Он пожирает себе подобных с особой кровожадностью и хищностью, поглощая собственных собратьев в особом удовольствии. И ты такая же, - сокрушительно и безжалостно шептал мужчина, но глаза, в которых зарождалось пламя и золото рассвета, принадлежали алчному зверю, что вкушал кровь. И с улыбкой безумца на устах отпрыск белого пламени и сумрачного хлада растирал ленты черной крови вдоль лица, наслаждаясь ароматом и сухостью, чтобы вновь омыть свой лик кровавыми реками. - Ты с легкостью оставишь беззащитного и слабого позади, чтобы выжить самой. Мерзость, что внутри тебя страшнее того демона, что обитает в моем сердце. Тьма уже свела тугие кольца в моей сущности, от нее мне не избавиться, но и ты черна, как земное затмение. Она чувствовала себя серебристой ночной бабочкой, застывшей в черном и искрящемся от снега холоде, и бархатные крылья разрывало сияние темного индиго переливающегося инея. Темнота была бесконечной и беспроглядной, как заволакивающая пелена, того и глядишь, захлебнешься сгустком, что внутри тела застынет, обратившись в твердый камень. Ночь обратит ее в пыль, крылья иссохнут, остекленеют во льдах, рассыпаясь прахом. Да, в тот сумрачный час, когда она впервые столкнулась с дворянином черных господ, была густая ночь, пронизывающий холод которой она помнила всю свою жизнь. И ни один мороз, что окутывал оголенные вершины сосен в ту ночь, не мог сравниться ни с одной другой стужей. Их караван из соседнего поселка устремился по направлению к родной и тихой деревушке. И она была вместе с торговцами, что были близкими друзьями ее отца. Она любила выезжать в одиночестве в другие селения или города, с удовольствием слушая рассказы бродячих сказителей, что своими историями собирали вокруг себя скопление множества людей; любила музыкантов и ремесленников, что привозили из дальних краев украшения и чудесные зеркала в ажурных рамах из драгоценных камней. Но в особенности резчиков по дереву, что украшали тонкими белесыми орнаментами флейты и дудки, охотничьи ножи и эфесы мечей, широкие стволы ружей. Ей нравилась держать в руках резные инструменты с металлическими наконечниками, рукояти которых потемнели от долгого времени. В предметах, которыми трудились руки этих людей, чувствовалась история, и необычное притяжение, словно они сами стали частью ее ладоней и пальцев, проникаясь в самую сущность. Караван всегда был полон богатств, тепла, и жизнь в повозках кипела, привлекая обитателей дремучих лесов, что окружали северные границы. Могучие дубовые деревья застилали яркость белесо-бледной луны, а снежные бураны сходились на твердыню, ослепляя, не давая возможности продохнуть сквозь плотную завесу кристалльно-льдинистого потока. Лошади заржали и поднимались на дыбы, мотая мордами из стороны в сторону, и железные удила трещали, а налобные и суголовные темные кожаные ремни готовы были разорваться, и великолепные черные гривы оплетали снежные паутины, когда серебряные подковы с силой ударялись о заледенелые и занесенные дороги. В ночи раздался продольное эхо волчьего воя. Песнь диких волков пронизывала ночную мглу, и их гимн возносился до самой глубины черной обители, чей мрак рассеивала полная серебряная луна. Повозки с невероятным грохотом падали, когда кони в паническом страхе беглой рысью понеслись по скользящим путям, и несколько возничих, что не удержали равновесие, отбросило в сторону, и несущиеся вперед повозки разрезали на части тела тяжелыми, широкими и шипастым колесами. Мгновенная и страшная смерть. От горячего месива плоти оставалась только кровь, да и та иссохнет, и алый оттенок скроется за обильно опадающими снегами. Древесина трещала, ткань расходилась по швам, и материя мгновенно вспыхивала ярким и жадным пламенем; и снег приносил лишь бурый ветер, разнося рубиновые искры по ветру. Ночь утопала в криках, выстрелах, и страх замирал в стонущем ветре, что раскачивал оголенные ветви деревьев, когда тела живых разрывали с остервенением клыкастые пасти, и мерзкий запах крови наполнял воздух, соединяясь вместе с тяжелым дымом и пеплом, ароматом масла. Когда пламя достигло пороховых цилиндров, раздались оглушительные взрывы, освещающие мрак. Так много диких волков она еще не видела никогда. И они были такими голодными, будто впервые пробовали на вкус плоть, в глазах хищников плавились звезды и тьма, казалось, что она могла разглядеть свое крошечное отражение в глубоком черном омуте их расширившихся зрачков. Иветта ехала вместе с детьми, и смогла вытащить из-под обломков мальчика, что был младше ее на несколько лет, ноги и руки его были целы, пламя не тронуло глаз, и она могла дотянуться до него, помочь выбраться. Она могла спасти хоть кого-то, пока стаи обезумевших волков набрасывались на других. В тот момент, она постоянно представляла себе, как волчья пасть настигает ее горло, вгрызаясь в вены, и будто могла уже расслышать в ушах треск собственных костей, или как тяжелая конструкция нависающей повозки опускается на нее, придавливая поясницу и раздавливая в жидкую массу ноги. Мальчик вопил, стонал, и лицо его было красным, как сок граната, и мокрым от слез, и ей все чудилось, что его голова разорвется от напряжения, глаза вытекут из глазниц, а она ощутит горячее дыхание на затылке приближающейся погибели. Их пальцы едва соприкасались друг с другом, оставалось только дотянуться. Но она устала, так бесконечно устала, сердце готово было разорваться от переполняющего ужаса. И после нескольких тщетных усилий, когда она из последних сил пыталась вытащить мальчишку из-под тяжелых деревянных завалов, она сдалась. Страх овладевал сознанием, сковывая в болезненных цепях, через власть которых нельзя было продохнуть. Когда она вспоминала об этом мгновении, она думала, что в тот миг не ощущала стыда, не чувствовала глубочайшего сожаления, оставляя беззащитного ребенка под обвалами, и не желала представлять участь, что отобрала его жизнь. Ее разум был полон страха лишь за свою жизнь и спокойствие, ничто другое более не имело значения. Страх за свою жизнь, за предвестие боли. Никогда не сможет она забыть тех мучительных воплей, что рассекали ночь; никогда не забудет режущей боли в ногах, когда босая она пробиралась сквозь снежные сугробы, утопая в зыбучих снегах, проваливаясь в леденящие глубины. Снег был повсюду, забиваясь в рот и глаза, и волосы были настолько влажными, как если бы с небес опадал тяжелый ливень. И всегда Иветта слышала позади себя крики, и жар, поднимающийся от дикого пламени, и внутренний огонь разгорячал ее тело. Было столь невыносимо жарко, что она сдирала с себя тяжелую бобровую шубу, желая ощутить на коже прикосновение холода, но даже когда плечи ее оголились под ветряными вихрями, жар не спадал, кружа голову и будоража сознание, она задыхалась в воспоминаниях. - Ты всего лишь слабое создание. Даже испивать твою душу мне отвратно, - и пальцы его стиснули ее шею сильнее, и сквозь безгласный крик ее, раздался треск костей, похожий на раскалывающуюся скорлупу, разрывалась кожа, проступали вены и разбивались в пыль ключицы. И женщина в его руках в потрясении вытаращила опустошенные и остекленевшие глаза, неотрывно вглядываясь в черное полотно неба, сочащегося темного воздуха. И с кончиков ресниц, на которых блестели золотистые искры малинового рассвета, стекались кровяные линии. Ее пальцы разжались вдоль его могучей кисти, и руки обвисли вдоль тела, и казалось, что в горле ее застыл немой крик, но она не боялась смерти, лишь мгновения боли. - Уже умерла? Какое расточительство, – в холодном равнодушии поинтересовался мужчина, ощущая под пальцами, как замерло дыхание девушки. Черты ее лица окаменели. Он столько раз видел приход смерти другого человека, наблюдая за глазами смертника в своих руках, желая увидеть лицо самой смерти. Но он видел только заволакивающую пустоту, и как жизнь, исчезая, забирала все тепло тела, и красоту оттенков глаз, обращая их бесцветность. Бледное и красивое лицо женщины, наливающееся синевой, и кровь, что стекалась с приоткрытых губ, уже засохла рубиновой каплей. - Какая горькая утрата, - с поддельной мукою произнес зверь. Он отбросил мертвое тело женщины в сторону на мокрые каменные плиты, и ее бездыханная фигура тяжело ударилась о бордюр, украшенный золотой изразцовой цветочной росписью, и тело скользило вдоль черной полосы дороги, пока спиной не уперлось в каменную стену высокой смотровой башни из голубого камня. На рассвете, стены из цельного лазурита будут переливаться сапфировым огнем и лавандовым оттенком темного индиго. Вдоль виска девушки прорезалась кровавая полоса, что стекалась на побелевшие губы. Пройдет немного времени, когда тело начнет гнить, немного дольше, когда лучи солнца обратят кости в прах, что смешается с золотисто-бледными песками. Но это ничего, он обязательно придет, чтобы полюбоваться на ее несовершенство, когда трупные черви начнут пожирать ее плоть, когда с лица будет испепеляться кожа, и сквозь кости бледно-серых скул, он сможет разглядеть ровный ряд ее зубов, и впавшие в глазницы растекающиеся глаза. Мужчина медленно обернулся в сторону воина, чье тело погрязало в глубоких черных водах и черные крылья смога раскрылись за его спиной, когда темные перья воронов опадали наземь. Темные доспехи воина сливались с сумраком теней, протягивающих к нему свои когти, стремящихся упиться жизнью. Он наблюдал за четкими линиями черт сильного, и некрасивого лица. Человек выглядел гораздо старше своих лет, стянутая смуглая кожа, и ему не понравилось чувство испытываемой горечи, когда он бросил взор на белесый рубец, изуродовавший его лицо. Он потянулся к собственному лицу, и пальцы заскользили вдоль щек, спускаясь к подбородку, очерчивая полные губы. На краткое мгновение он ощутил свою старость и уродство, что приходило вместе с потоком времени. - Не трогайте этого мужчину, - с готовностью произнес человек, и его сила обвалилась тяжелым потоком на тени, струящиеся вдоль высоких стен, протягивающихся вдоль темных и пустынных переулков. - Его время умирать, еще не пришло. Если он докажет, что достоин, то заберет с собой избранного. Призрак перевел пустой взор на распластавшееся и неподвижное тело женщины. Ее шея была сломана, а руки согнуты в неестественном положении, кисти были вывернуты. Он смотрел на нее совсем недолго, внутренне желая узреть, как солнце заблестит на ее золотых кудрявых волосах, что светлым каскадом спускались до самой поясницы. Он все еще чувствовал ее истинный аромат за всей грязью и немытой кровью. От нее исходил запах коал и ирисов, цветущей яблони, и столь чувственной и нежной была бы ее белоснежная кожа. Ее выкрашенные мерзкой угольной краской волосы, что были тоньше паутиной нити, пропитались липкой кровью и склеивались тяжелыми свалявшимися комами. На миг. Всего на краткий миг он позволил себе упиться светом воспоминаний о граде, что когда-то утопал в свете заходящего солнца заката, окрашивая величественные стены карминовым и багровым потоками. Он развернулся, ступая прочь от путников, что блуждали вдоль пустынь величайшей Империи, чья история погрязала в песках времен и звуках ушедшей войны. Он ступал, и улицы под звуком его нерасторопной поступи оживали. Холодный свет луны сменял горячий поток жаркого солнца, и холодные ручьи лазурных вод расходились по искусственным прудам, и водная гладь плескалась о борта из розового мрамора, украшенные резными пальметтами. Продольные улицы заполнялись шумом торговых повозок и запахом благовоний, жареных фисташек и фиников, и солнце широким золотым потоком обливало бесконечно далекие дороги. Рядом с ним пробегали босые дети в чистых светлых одеждах, и оголенные загорелые плечи их укрывали пурпурные хитоны, и тени плясали за их удаляющимися фигурами. Призрак спускался вниз, входя в будоражащий шум живого города. И люди обходили его, не замечая скупого потемневшего взгляда, застывшего лица, чьи прекрасные черты были омрачены горечью утраты. Совсем скоро наступит ночь, и тогда распахнутся золотые ворота театра, настолько тяжелых, что их каждую ночь приходилось отворять десяти сильнейшим мужчинам, и через роскошные и богатые залы будет эхом отдаваться чарующая музыка арфы и кифары. Мужчина остановился на перекрестке главных дорог, ожидая появления мальчика. Он не оборачивал своей головы в сторону приближающегося, но слышал его шаткое дыхание, вслушивался в бег и отзвук золотых украшений на кожаных сандалиях, возгласы недовольства, и шум опрокинутых фруктовых корзин, притягательный смех. Ребенок, что был не старше десяти лет, пронесся мимо него, словно вихрь, и он едва мог увидеть золотые украшения в его темно-русых волосах, в которых застыл румянец восточного восхода и капли темного вишневого вина. Мать всегда завивала его волосы разгоряченными щипцами, а прислужницы с затаенным волнением вплетали золотые заколки в шелковистые волосы, боясь проколоть кожу преемника великого дома. За пролитую каплю крови наследника, выносили наказание смертной казни. Когда-то давно он ненавидел этот обряд. Никому из юношей не завивали волос, и он хотел быть частью тех безродных, с которыми проводил все свое время. Что бы он отдал сейчас, чтобы ощутить боль ожога на затылке от железных щипцов, когда в ночи он расчесывал прожженную кожу до крови, не смея заснуть от колющей боли и зуда? Он все еще стоял на месте с отрешенным взором, чувствуя на губах палящий жар заходящей дневной зари. Через мгновение человек опустил взгляд к простилающемуся внизу переулку и высокой стене именно в то мгновение, когда мальчик одним сильным прыжком перемахнул через каменную ограду, исчезая в янтарно-медовых потоках света. Он же был призраком полутьмы, что овевали тени и сверкающая чернота, словно в переливающихся оттенков агата, можно было различить сияние пламенных белых звезд. Человек поднял свой серебристо-темный взгляд, всматриваясь в неясные очертания женской фигуры, стоящей у самого края обрыва, прислоняясь к каменному парапету. Женщина наблюдала за течением воды в белоснежных водоемах, как сверкает хрусталь изумруда и кобальта в свете заходящих лучей. Ее винно-бордовые волосы, обращались в чистую черноту в свете заходящего диска солнца, когда золотое море растекалось вдоль крыш домов и мечетей. Он бы хотел приблизиться к девушке, что в одиночестве стояла в шуме процветающего города, самого прекрасного во всей Империи. Но руки его проскользнут сквозь нее, как ветер, и он не сможет услышать сладкий аромат ее тяжелых волос, в которые так жаждал запустить руки, наблюдать, как сквозь пальцы протекают аметистовые локоны, не сможет ощутить холодность ее кожи и горячность протекающей крови, учащенное биение сердца. Медные краски таяли, и солнце утопало во тьме, когда стены великих и древних дворцов вместе с храмовыми архитектурными строениями осыпались, и черные волны темноты укрывали тихие улицы. На небесном пологе вновь взошла серебристая полная луна. Его посетило странное желание обернуться к женщине, что он лишил жизни, и на его руках вновь была смертная кровь. Он будто мог ощутить ту неприятную темную грязь, что застывала под ногтями, и которая не исчезала неделями после убийства. Но жажда, что отчаянием полыхала в груди, тотчас покинула его, и он в безбрежности мрака исчез возле разбитых каменных парапетов, обожженных огнем и кровью. Его белоснежный и прекрасный лик потонул в раскатах чернильных теней, и, растворяясь в сумраке ночном, мужчина поднимал ладони к жемчужному свету полной луны, словно пытаясь достичь крупицы света, от которого его скрывала темнота. Он убил ее за то, что она позволила ему ощутить эту грусть по жизни смертных, по тому ощущению свободы, что отняло у него бессмертие. И разящее одиночество вонзалось опаленными клыками в его сердце, которое должно было перестать чувствовать хоть что-то еще много лет назад. Голод и желание жизни никогда не оставляют человеческие сердца, даже тех, кто смог обмануть приближение смерти. Скорбь окутывала его в пустом, темном и холодном мире вечности, где царили тишина и одиночество.