Лазурное море - изумрудная луна

«Жизнь – это битва без передышки и пощады, где тот, кто хочет стать человеком, достойным имени человека, должен неустанно бороться против целого сонма невидимых врагов: гибельных сил природы, смутных желаний, темных помыслов, которые исподтишка толкают тебя на путь унижения, грозят небытием». Р.Роллан

Таора окружала бесконечная темнота. И неприятный запах гниющей влаги, запекшейся крови и песка ударил в нос. Ему хорошо было знакомо сочетание такого аромата. Тонкая серебряная полоса света пала на мрак, раскрывшейся вдоль черной стены, словно по сгусткам тьмы поползли кривые трещины звездного света. Он двинулся к чистому серебряному свету, ступая осторожно, боясь провалиться во тьму. И когда его ладонь коснулась струящегося горячего потока света, он разглядел в темноте очертания своего былого дома. Место, которое он мог бы назвать своим домом. Он хорошо помнил чистые белые стены, и то ощущение скованности, когда струи золотого сияния заката освещали комнаты, и вся утварь и мебель обращались в темно-медный и малиновый оттенки. В узких коридорах было всегда душно и жарко, и он часто чувствовал себя взаперти, задыхался между высокими каменными стенами, что воздымались до самого неба и светозарного лунного диска, поэтому предпочитал проводить ночи снаружи, под чистым небом, засыпая под расходящимся океаном далеких звезд, чувствуя холод ночного воздуха, как кислород наполняет грудь, и как шумит листва кипариса. Он слышал в час утомленного полудня, когда солнечная звезда поднималась высоко в безоблачном небе, хриплое дыхание своей матери, когда отец со всей силы ударял ее по лицу; как звук удара расходился эхом вдоль стен, оставляя невидимый рубец в его сознании. И как мгновенно ее светлые и чистые щеки окрашивались в рубин крови, темную синеву подтеков под глазами, с какой силой тело отбрасывало к стене, когда женщина в беспомощной усталости выставляла руки перед собой, пытаясь защититься от жестокости мужчины. Таор не думал, когда ворвался в обеденную, со всей силы распахнув дверь, отчего она сорвалась с петель. Раздался грохот разбившейся древесины и падения тяжелых железных петель о каменные плиты, расколовшихся ваз. Ему было все равно, что станет с ним, и какое наказание последует от великого Совета. Он хотел остановить человека, который подарил ему жизнь, и который разрушал жизнь его матери. Хватило одного удара его огромной силы, чтобы разбить страшному существу, который лишь напоминал человеческий образ, челюсть и нос, разорвать мышцы у полости рта, раздробить лицевые кости и зубы в песок. Хватило всего одного удара. Его мать вскричала в тот момент от ужаса, от накопившейся смертельной усталости, и он помнил этот крик всю свою жизнь, порой задумываясь о том, что бы было, если бы он смог удержать внутри себя гнев и позволить отцу избивать мать каждый раз, когда ему вздумается. Он никогда не пьянствовал, но и никогда не работал на ячменных полях вместе с остальными крестьянами. Жизнь не научила его тяжести труда. И сколько бы мать его не прощала за грубые и жестокие слова, сколько бы раз он не оставлял на ее нежном и изнуренном лице уродливые шрамы, она продолжала прощать этого человека, у которого глаза наливались дикостью и лютой злобой. Он был до того жаден по своей натуре, что использовать предметы быта до того, пока они не превратятся в прах в его собственных руках. Он был слаб, и когда его злые слова и проклятия доходили до ушей мужчин более молодых и сильных, статных и благородных, он не стыдился пасть на колени и начинал молить о прощении, вместо того, чтобы держать достойный ответ за свое черное слово. Когда отряд солдат Империи пришел за Таором, чтобы отвести на боевую арену в качестве наказания за совершенное преступление, женщина хваталась за его широкие кожаные штанины, ползая по полу и умоляя воинов золотой славы пламенных песков отпустить единственного сына. Таору было жаль свою мать, на долю которой теперь выпало несчастье стать матерью сыноубийцы. Но ее слабое сердце не переставало любить сына, которого отправляли на верную гибель. Люди не переживали и дня на боевой арене. Он же смог прожить на арене долгих четыре года, словно судьба уже готовила его к встрече со своим будущем господином. И следующие четыре года своей жизни он провел на земле, закаляясь в самых тяжелых и грязных битвах, выходя с поля сражений с такими ранами, с которыми обычный муж не мог дышать. Он считал себя воплощением одного из тех ничтожных, в котором воспевала иная кровь. Его раны заживали от воздуха, кости вправлялись от мутной воды, и целители лишь читали священные молитвы, обходя его стороной, когда он истекал кровью, чтобы дойти до подземных камер тех, кто смог пережить бой с ним или с одной из огромных химер, выведенных для развлечения высоких сановников, что наблюдали за их сражениями за жизнь со своих высоких беломраморных балконов. Их одежда была до того ослепительно яркой, а украшения до того сияли в свете солнца, что порой он обжигал глаза. Его руки загрубели, потемнели от безжалостного солнца и заржавевшего металла, что он держал в своих руках. Металл, что когда-то держали те, с кем он вступал в смертельный бой, и рукояти клинков пропитывались их кровью, как теперь тесьма на эфесе наполнялась его кровью и потом, слезами, которыми наполнялась его душа, когда он пронзал чужую грудь. Что бы выжить на арене, одной силы было недостаточно, и порой приходилось в одичалом страхе бороться за свою жизнь, не забывая про разум. Ему приходилось высчитывать шаги, чтобы рассчитать силу удара, расстояние до цели, чтобы вскинуть копье. Он чувствовал себя, как натянутый луг, двигаясь со скоростью гепарда вдоль окровавленного поля, и он не мог позволить себе расслабиться ни на мгновение. И каждый раз, выходя на арену, когда с его лица сдирали темную ткань, позволяя разгоряченному свету раскрасневшегося светила пасть обжигающими лучами на его глубоко сосредоточенные жестокие черты лица. Он выглядел старше своего возраста и вызывал ужас в сердцах воинах более опытных и старших, что провели свои жизни на настоящих сражениях. Первые полтора года, каждый месяц он получал корзину с горячим хлебом и водой, и на дне порой находил сладкие финики и черный изюм, и сладость таяла на кончике языка. Он ел медленно, пережевывал пищу, пытаясь запомнить вкус выпечки своей матери, не замечая, как по лицу бегут горячие слезы. Он хотел увидеть свою мать, хотя бы раз обнять ее и вздохнуть знакомый аромат, почувствовать ее тепло. Там, в обелиске жара и звона искрящегося черного металла, в объятиях крови и ненависти, когда земля горела под его ногами, он хотел увидеть ее. И столь часто, когда он поднимал свои глаза на заполненные балконы, он искал глазами среди дворян ее лицо, прекрасно понимая, что никогда не сможет увидеть среди господ, военачальников и полководцев, знакомые черты, но все равно искал в жалкой человеческой надежде, что иссыхала, как капля воды в белых пустынях. - Твоя мать умерла. Ее забили камнями за невыплату долгов. Ее имя теперь прибито на стене позора и нечестивых рабов Сиона, - сказал один из стражей после недели боев, в которых Таор выходил победителем. Он видел, как блестела городская река, канавы которой выходили к решетчатым кованым подземным высоким окнам, и какими острыми показались камни под босыми ногами, где были сложены его старые рубахи и груда немытых одеял, которые впитали его кровь и рвоту, его страх, когда он всматривался потрясенными глазами в пустоту мрака. Он ждал, когда призраки ночи спустятся в подвалы, блуждая вдоль каменистых коридоров, проросших викой, вдоль скалистых потолков, на которых застывали ледяные капли грязных вод. Когда Таор услышал признание мужчины, он думал о том, что перед его глазами весь мир расплывается, очертания предметов становятся неясными, как если бы он дышал полной грудь едким дымом пожарища, и во рту чувствовалась неприятная горечь, словно он вкусил несвежее сырое мясо. Он ничего не ответил, но из его глаз в одно мгновение исчез весь свет и желание борьбы. Он сдался. Ему больше незачем было сражаться с былым отчаянием, с былой отвагой. Таор осознал, что даже если закон смилуется над его участью, и ему будет дозволено покинуть эти темные катакомбы, он больше никогда не сможет вернуться в место, которое считал домом. Человека, что делал то место домом, больше не было, и крепкий сон покинул его навсегда. Он понял именно тогда, что совершил роковую ошибку, позволил гневу взять над собой власть. Не смог ли он в действительности рассчитать силу своего удара или он так хотел смерти того человека, что посмел поднять на мать руку? Если раньше он терпел боль, потому что знал, что его родная мать жива, что все его потери и страдания не имеют значения, пока с ней все хорошо. Но смотря на черное переплетение стропил крыши в небольшой деревянной пристройке возле арены Раб оставался рабом до самой своей смерти. Но невольника без хозяина ждала страшная смерть. Его никогда не выбирали дворяне в свое услужение, считая его проступок настолько греховным, что это могло омрачить призрак их светлой судьбы и окунуть родовой дом в бездну бесславия. В тот день его должны были казнить, и он бы в безмолвии склонил свою голову на плоский широкий пьедестал, вслушиваясь в звук поднимающегося ощетинившегося строя копий и ветер, сквозящий вдоль соколиных перьев, вдыхая сквозь плотное облако пыли, ощущая щекой горячность камня. Он убивал врагов бездушно и безжалостно, словно хотел отомстить за свою погибель и забрать с собой каждого, чтобы не чувствовать одиночества. Анаиэль де Иссои в тот день присутствовал на арене. Мальчик прибыл на черногривом жеребце, дикость которого никто не мог оседлать, и быль об умелом наезднике, которому самый дикий зверь подчиняется, словно господину, распространилась лесным пожарищем по алмазному Сиону. И это мальчик с голубыми глазами вод Иссы наблюдал за ним, когда он разрубал своим мечом врагов на части, вдавливая зазубренное железо сквозь плоть и кости, и он же был самым младшим из восточных сыновей, кто ступил на грязный песок, пачкая белоснежные одежды и просил о покровительстве перед глазами представителей благородных семей и склонял перед рабом свою голову. Таор смотрел, как золотые украшения в волосах дворянина, стекались сверкающим потокам по темно-каштановым прядям, и не верил своим глазам. Дворянин, на которого он не смел поднимать своих глаз, склонялся перед ним, прося о присяге и верной службе, предлагал дом и почет. Он готовился к смерти, а не искуплению. Мальчик, что прежде никогда не держал в своих руках оружия, никогда не убивал и не видел смерти, поднял окровавленный тесак, пачкая собственные ладони чужой кровью, и протягивал холодный металл Таору, чтобы тот принял рукоять и совершил жертву своему новому господину. Омерзительная традиция, как ему позже признавался его господин, когда прислужник, который должен был служить в качестве орудия смерти, должен был отрубить головы падшим под его клинком врагам в знак приверженности новому родовому клану. Каждый из смертников на поле уже лишился последнего вздоха, но легче испытание не становилось, особенно когда приходилось поднимать клинок над головой, чтобы пронзить суставы и сухожилия, а мальчик ступал за ним, наблюдая широко распахнутыми глазами, затянутыми серебристой дымкой, как его новый послушник выполнял приказание. Анаиэль де Иссои ступал по лужам черной крови, не заботясь, что светлые полы его мантии окрашиваются кровью, как и не заботясь о том, что брызги чужой крови рубиновыми каплями застывают на его губах и скулах. И он наблюдал, пока Таор принуждал себя держать глаза открытыми, со всей свирепостью опуская липкий и кровавый меч опадать на позвонки, пока головы врагов его не откалывались и не покатились в сторону. И только он завершал обряд над одним воином, как Таор уже поднимался с колен, чтобы перейти к другому смертнику, погибшему от его руки. И его новый господин шел за ним и со спокойствием наблюдал за свершением обряда. Его лицо оставалось неизменно холодным и беспристрастным, и его не страшил вид разрубленных шей, как и не испытывал он брезгливости, когда его новый прислужник следовал за ним, когда он возвращался на балкон к членам своей семьи. Но когда Таор попытался помочь мальчику взобраться на коня, тот резко вскинулся и недовольно посмотрел на него: - Нет. Его голос был жестким и твердым, как камень. - Если будешь слишком близко к моему коню, он затопчет тебя точно так же, как тех конюхов, что пытались оседлать его без должного позволения. Научись, чтобы тебя уважали другие, как уважаю теперь тебя я. И не стремись выполнять то, о чем тебя не просят. В противном случае, ты просто сгоришь. И никогда не смей выполнять приказания других, не смей исполнять чужую волю. Ты принадлежишь только мне. Ты можешь служить одному лишь мне. Таор распахнул свои глаза в глубокой темноте, чувствуя, как черные щупальца сжимаются на шее, он слышал хруст собственных когтей, когда пытался продохнуть под глубокими сводами черной воды. Он знал, что не сможет разбить цепи чужой воли. Его все еще удерживал страх, что он вершит свою жизнь по чужому желанию. Таор думал о том, что если бы не поднял в тот день на руку на своего отца, то все могло свершиться по иному пути. Его мать была бы еще жива. Те корзины, что она передавала через стража ему в темницу, он и представить себе не мог, сколько золотых монет нужно было предложить, чтобы чужой человек согласился рисковать жизнью за него. И это длилось долгие месяцы. Мать могла продавать и себя, но никогда не забывала о нем, а он проводил каждый день в боях, пытаясь выжить, в тайной надежде получить свободу, чтобы вновь увидеть ее, вновь обнять ее. И в одно мгновение его стараниям, его борьбе пришел конец, когда единственного человека, ради которого стоило жить, не стало. Анаиэль де Иссои подарил ему новую жизнь, ради которой он проходил бесчисленные долины, прожженные засухой и разгоряченными песками, где сама жизнь таяла в воздухе. Мужчина больно захрипел под тягучими и густыми темными водами, сдирая пальцами кожу до крови. Он не хотел проигрывать, не желал, протягивая руку в черную пучину, где не было мерцающих и кристальных бликов света. Если он позволит себе умереть сейчас, то проиграет. Если не сможет спасти своего господина, подарившего ему жизнь, то не сможет по ту сторону Иссы встретиться после смерти со своей матерью, что отдала за него жизнь. Он бы все отдал, чтобы укрыть своим телом ее от ударов камней. Пусть он истекает кровью, пусть умирает он, но живет она. Пусть он чувствует боль, пусть по его лицу стекается тернистыми реками кровь, только бы она была рядом. И он готов был стоять под ударами камней вечность, лишь бы на одно мгновение увидеться с ней вновь, ощутить сладкий аромат ее волос, почувствовать прикосновение ее мягких и нежных рук к своей коже. Ведь нет ничего мягче ее пальцев и ладоней, на которых он готов оставлять свои поцелуи, осыпать ее покрытые мозолями ладони горячими слезами. Он пытался дотянуться до невидимой руки, которая бы помогла его вытащить на свободу, высвободиться от оков, что тянули его в бездну, которой нет конца. Но его пальцы колыхали лишь воздух и темные беспроглядные воды. Дыхание покидало его, а сила на плечах и конечностях, что удерживала под черным покрывалом, усиливалась, сдавливая ребра и грудную клетку, кости. Сражаться было бессмысленно, и он позволил мгле забрать себя, слабо выговаривая губами слова прощения. Его ресницы затрепетали под толщей черной воды, когда в ноздри и горло полилась вязкая жидкость, заполняющая его внутренности. И он хотел бы закричать, но крик утонул в его гортани и сознании, когда он вглядывался в черные небеса, озаряемые движением звездных светил и серебряным сиянием полной лиловой луны. *** Вглядываясь в глаза ребенка, он думал, что прежде никогда не видел истинного голубого оттенка. Его глаза были лазурью и глубокой синевой, светло-изумрудными водами морских валов и лилово-темных облаков под туманными пологами, каплями росы на раскрывшихся бархатных лепестках темного ириса. От него исходил аромат ветра и солнца, свежего морского бриза и мокрой розы, ладана, которым жрицы омывают руки и чело перед чтением молитв, от него исходил свет, что потоком стекается на головы, увенчанные золотыми венками, усыпанные бриллиантовыми гроздьями. Анаиэль медленно опустился на колени, и мальчик несмело отошел на шаг, смотря на взрослого мужчину потрясенными глазами. - Отец, - хрипло прошептал он, - я разочаровал Вас? Но мужчина не слышал его, чувствуя через плотную льняную ткань жар камня, согретого полуденным солнцем. Дыхание ветра овевало его лицо пламенным покрывалом. Анаиэль протянул руки, прикасаясь пальцами к его красивому лицу, едва дотрагиваясь костяшками пальцев до подбородка, проводя указательным пальцем линию вдоль скул, подмечал тонкие черты, что он так часто замечал в зеркале собственного отражения; вознося восхищенный взгляд к буйствующей ауре, что овевала его фигуру небесно-индиговыми и белоснежными грядами и волнами, словно лаская короткие пряди белокурых волос и золоченые длинные ресницы, на кончиках которых плясали искры полуденной звезды, закрадываясь в глубину морской волны его темно-лазурных глаз. Кожа у него была нежная, оттенка парного молока, слишком светлая для чистокровного османца, слишком мягкая, словно принадлежала новорожденному. Мальчик следил за ним внимательным и цепким взором, и сколь пронзительны были эти голубые глаза, словно они принадлежали уже взрослому человеку. Он, молча, следил за мужчиной, что прикасался к его лицу, не шевелясь, чуть прикрывая глаза, позволяя человеку полностью погрузиться в свои мысли. Он дышал ровно и глубоко, и Анаиэль представил себе, что через каких-то восемь лет он станет настоящим мужчиной. Он представил себе его высокую фигуру, облаченную в белоснежный кафтан с золотой вышивкой; крохотные, словно капли дождя, золотые и сапфировые украшения, что прислужницы будут вплетать в его светлые волосы, и сила, что обитала в нем. Ничего прежде он не встречал, словно бесконечный водопад, что с каждой секундой нарастал и серчал, и сила была живым духом, что готов был взлететь и подняться в небесную голубую высь, рассекая белые парчи облаков. В глубине его глаз можно было утонуть и задохнуться от свирепости бушующей стихии северного ветра, обнимающего зимний восход. Он представлял солнце, что плотными столбами света пронзает медный жар сквозь толщу темных гряд туч, опадая на стелющиеся серебристые покрывала жемчужных и алмазных снегов, скатывается по граням замерзших сучьев сосновых деревьев, оплетает темные крылья воронов, что рассекают воздух, укрытые хрустальными кристаллами льда и хлопьев снега. Мальчик открыл глаза через некоторое время, когда почувствовал приближение матери, словно ощутил ее тепло, ее глубокую заботу. Женщина осторожно опустилась на колени, и драгоценный светло-голубой шелк ее юбок скользнул на белесые плиты, когда она обняла ребенка за плечи, привлекая к себе, и утыкаясь носом в основании шеи, глубоко вдыхая его аромат, тепло. Его щеки заалели, когда он окинул взглядом дальний каменный мостик, что объединял здания дворцов, завидев мальчика его возраста, который со скучающим и равнодушным взглядом наблюдал за ним. Анаиэль устремил свой взгляд к ребенку, что носил темные одежды с вышитыми золотыми изразцами вереска на широких рукавах. Мальчик был рабом, который стал частью благородного дома. Темно-карий взгляд в свете солнца приобрел оттенок светлого каштана и охры, когда он перевел взгляд на мужчину. И Анаиэля потрясло, что он не склонил свою голову, не опустил взгляд, а смотрел на него, словно был ему равен. - Матушка, отпустите меня, прошу Вас, - взмолился он, замечая знакомый силуэт, и опьяненный восторгом и детской неудержимостью, начал выворачиваться из ее крепких объятий. Он понесся к высокой арке, вознося руки к мальчику его возраста, что лишь тихо кивнул, и немедля повернулся, ступая ровной и неспешной поступью, вслушиваясь в возгласы своего молодого господина. - Я обещаю, что вернусь к вечеру, и тебе не будет стыдно за меня перед мастерами, матушка. Но сегодня возвращаются дядя и брат с Лассовского поля, сегодня их триумф. Я хочу первым засвидетельствовать их возвращение с похода, не могу дождаться, когда они будут проходить через золотые ворота вместе с рядами легионеров, и сам Император будет воздевать над их головами золотые венки, украшенные алмазными гроздьями почета и славы. Когда-нибудь Император тоже вознесет венок над моим челом, и Вы будете гордиться мной, и когда-нибудь у меня тоже появится свой легион, и тогда я одолею всех истинных врагов Империи. Я сделаю эту страну богатой, и здесь не будет человека, который будет голодать или боятся ночи. Я верну Империи былую славу, - мальчик бросил взгляд на Анаиэля, чьи руки дрожали от нетерпения, от страха, что видение, стоящее перед ним растворится, как закат расходится в лиловых сумерках на золотисто-адамантовом горизонте. - Я обещаюсь, отец, - прошептал он, когда свет и ветер окружили в единении его силуэт, и когда солнечные ястребы заскользили по воздуху, приземляясь на его раскрытые ладони, в которых утонуло плавленое золото, погружаясь в само его естество, проникая глубоко под кожу, в саму его сущность. И золотой свет кружевными рунами струился по фалангам пальцев, по ладоням, вдоль запястьев, на которых сверкали золотые браслеты с головами барсами, и пламень аметистовых глазниц, он мог разглядеть даже в такой отдаленности от него. Камни наполнялись его жизненной силой, сдерживая власть, что таилась под кожей и костями, и плотью мальчика. Он был преисполнен свободой неба, дикостью ветра и светом дневной колыбели. И он смотрел в его голубые глаза, которые Анаиэлю подарила его мать. Теперь же эти голубые глаза достались его сыну, чей взор был преисполнен чистоты, которую можно было разглядеть лишь в ровной затененной лесной заводи, мерцающей сиянием позолоты прошлогодней осенней листвы на северных окраинах, где расходятся вьюги, и белые поля тихой смерти покрывают цветущие долины. Он наблюдал за его фигурой до тех пор, пока его силуэт не скрылся за беломраморными колоннами на высокой лестнице, где его поджидал другой ребенок. Чужестранец. Кожа его была настолько светлая, словно молоко и мех белой лисицы, а глаза горели столь прожигающим темно-изумрудным льдом, что он мог воспламенить кожу и опалить камень. Анаиэль не смел отвернуться, медленно опуская глаза к своим вознесенным к рукам. Его руки дрожали, и на кистях он отчетливо мог разглядеть темно-голубеющие вены, а пальцы покрывал монотонный слой агонии и боли, словно он с трудом мог отделаться от чувства соприкосновения его кожи с жаром плоти ребенка, когда он прикасался к его лицу. Он глубоко вбирал в себя воздух, сотканный их ароматов гортензии, масел и крема, солнечного ветра и песка, все еще ощущая присутствия могущественного потустороннего духа. Здесь в самом сердце Сиона, он ощущал бриз мороза и снега, вонзающегося в легкие и обжигающие горло. Снег, которого он никогда не видел, никогда не чувствовал, но знал, что если он посмотрит своими глазами сквозь небесно-изумрудную ауру, реющую в воздухе, то он сможет разглядеть бриллиантовую ледяную пыль в раскатах обжигающего солнца. Он мог расслышать шум ветра и отдаленный ропот морских волн, шепот облаков, реющих над заснеженными перевалами и черными скалистыми хребтами. - Дыши глубоко, - сказала Иветта, успокаивая и уверяя, подходя к нему, и осторожно вкладывая его руки в свои, нежно массируя его трепещущие пальцы, и от ее касания, жар иной природы расходился по его венам, вскипая кровь. Он крепко стиснул челюсти, удерживая внутри себя вырывающийся стон удовольствие. Прикосновение было столь нежным и приятным, что он готов был пасть на колени перед ней, лишь бы она продолжала удерживать в своих мягких руках его пальцы. И если бы можно было бы убить прикосновением, то это были бы ее руки, что одарили бы его благословенной смертью. Ему передавалось тепло ее собственного тела, ее удивительный аромат голубого цикория и нефритово-лавандовой лилии. Его чувства все еще были обострены от витающей вокруг силы, что закрадывалась в тени камней, в кирпичную кладку и остроконечные коньки крыш, в узорчатую мозаику на плитах из драгоценных камней, и ворс широких красных восточных ковров, в хрусталь графинов, наполненных рубиновым вином из рябины и меда. Он мог расслышать звуки разъезжающих тяжелых повозок, бегущую серебристую воду вдоль тележной колеи, и треск догорающих свет в лампадах, звук арфы, изливающийся звук горячего кофе из медных и золотых тюрок в расписные фарфоровые чаши, звук стелющих шкур барсов, укрывающих начищенные полы. Он смотрел на ее руки, покрытые черными руническими татуированными символами его дома, и на его ладонях были зеркальные орнаменты, выписанные на ее бархатной коже. И он остановил ее руки, подходя к стоящей перед ним женщине ближе, переплетая ее пальцы со своими, наслаждаясь ощущением полноты и цельности, абсолютное и соблазнительное, иступленное удовольствие от тепла ее рук. Совершенных рук, что могли исцелять и привносить пламя жизни в его холодный и пустой мир, освещаемой темнотой и звездами. Он поднял на нее свои глаза, встречаясь с ее изумленным и открытым взором темно-зеленых глаз. Море. В ее глазах он видел холодное и ласковое море, и беспокойные воды шторма, изумительный светло-мшистый оттенок оазиса, опаленного белыми горячими песками, что сияли россыпью алмазов, росой халцедонов и блеском кристального дождя. Его глаза наполнились слезами, словно он увидел перед собой обличье Великой Матери, что подарила жизнь каждому живому существу, ступающему по их черной и грешной земле. И, втягивая в легкие ее аромат, он упал перед ней на колени, вонзая пальцы в ткань ее одеяния, чувствуя под пальцами опьяняющее тепло ее тела, и он упивался сходящимся к его ладоням жаром. Он был изгнанником, которому суждено вечно скитаться по миру, такого было наказание за предательство, за отторжение веры в слова праведника, ниспосланного богами правосудия и сплетения человеческой судьбы. И он отверг ее. - Моя единственная, - шептал он, притягивая ее к себе, вбирая в себя аромат цветов и меда, солнечного тепла и ветряных вихрей, овевающих ее стан. Ее талия была такой тонкой, и он думал, что с легкостью бы мог переломить ее пополам, если бы пожелал, когда погружал в светлую материю ее платья свои пальцы. Он самозабвенно прижимался лицом к ее животу, к женщине, что подарила ему дитя. Его дитя. Его пальцы касались ее белокурых курчавых волос, и словно пламя дневного диска оплетало его руки, и заря проникала в его вены, опаляя кровь. - Мой свет, кровь моя и колыбель моя, и воздух мой, мое спасение и жизнь моя, - шептал он, чувствуя, как сходятся их ауры, и даже с закрытыми глазами он мог представить себе медно-красные волны, обтекающие ее фигуру и тонкие плечи, обнимая золотые ленты волос в ажурных полосах чистого янтаря и пламени. Мог чувствовать, как вихри голубой лазури и кобальта обращаются к ее опаляющему свету. Женщина осторожно положила ладони на его плечи, словно внутренне могла ощутить напряженные и скованные мышцы, растирая ноющие мускулы своими руками. Прочитала ли она это по его глазам, по шатким и неуверенным движениям, по хриплому дыханию, Анаиэль не знал. То была сила, что потрясла его, видения, что вставали перед его глазами, могущество, обрушившееся на него, когда он заглянул в кристально-чистые голубые глаза мальчика, и его накрыло беспощадной морской грядой, и он не мог отдышаться, не мог успокоить тяжелый сердечный ритм. И лишь заветное прикосновение ее рук облегчило его страдания. - Его сила растет с каждым днем, и он не видит, как земля оживает под его ногами, как ярится воздух от его дыхания, и возносятся золотые соколы света в небеса, словно освещая торжеством каждый день, когда он открывает свои глаза. Я слышу, как беспокойно колышутся моря, и небеса озаряются, раскрываются под лучами медно-розоватого света, а когда падает ночь, в самых далеких и жарких пустынях, небесная юдоль разверзается, и холодные ливни опускаются на черные земли, наполняя почву забытой свежестью и влагой. Сухие колодцы наполняются самыми чистыми и холодными водами, и сквозь камни прорезаются лилии и гиацинт, и воздух наполняется ароматом цветущих яблонь и вишен. Анаиэль нахмурил темно-каштановые брови, когда поднял на нее свои глаза. Ее кожа была светлой, слишком светлой для родовитой и кровной османки, и волосы ее были не оттенка вороновых крыльев и меха черного соболя, а золотые, как драгоценная имперская парча и пшеница. Ее золотые локоны не были уложены в косы, пряди оставались распущенными, спускались до самой поясницы, и словно золотой водопад сходил с ее плеч, темная медь освещала кружевные кончики смолистым и карамельным оттенками. Женщина отступила назад, словно чувствуя на себе его внимание, но не разрывала связи, что образовалась в их обоюдном взоре. - Все имеет свою цену, - прошептала Иветта, беря его за руку и сжимая его пальцы, а затем она перевернула ладони мужчины кверху, проводя большими пальцами вдоль кривых бледных шрамов, изуродовавших кривыми рельефными полосами кожу, которую теперь согревало солнце, дыхание, сходившее с ее розоватых губ, которые он намеревался вкусить, поглотить и пожрать без остатка. В его взгляде поселилась тьма и призрак неистового голода и неутолимой жажды, которых он прежде в себе никогда не ощущал. Чувства темные, безраздельные, сводившие к грани безумия, подталкивающие к самому обрыву бездны. И ветры, что были источником его жизни и силы, возводили стены огня, пронзающие остатки разума. Она опустила его руки, ступая к широкому древесному столу, дорогое красное дерево, на котором неподвижно застыли блики жаркого полудня, а затем ладони ее опустились в прохладные воды в широкой золотой чаши. Иветта подняла на него взгляд, и кончики ее губ изогнулись в искушенной, соблазнительной улыбке, и он сделал шаг к ней, наблюдая, как с кончиков ее пальцев просачиваются ледяные струи воды, что густыми потоками проходили по речным камням, замирая, когда белесо-бледный свет луны озарит спокойные покрывала подземного озера. Он с трепетом взял ее за кисти рук, скользя большими пальцами вдоль темных надписей на ее коже, что отмечали ее, как принадлежавшую ему одному. Их души были сплетены священным заветом, и они поклонялись Великой Матери, Всеблагому Святому Отцу, произнося свои клятвы в небесной обители. И их кровь, обращенная в пламенный рубин, стала карминовыми чернилами на страницах родовой книги, где они выписывали свои имена. Анаиэль смотрел ей прямо в глаза, а затем опустил голову, склоняясь перед ней вновь на колени, и принимая воду из ее рук, испивая хладные капли с тонких пальцев. - Идем со мной, - говорила она, смотря в его глаза, когда она проводила холодными пальцами вдоль его скул, обнимая его лицо чашей своих ласковых рук, когда вытирала кончиками пальцев мокрые уста, и мужчина приоткрыл губы, в невыносимой жажде, человеческой безвольности и слабости желая ощутить на языке вкус ее кожи. - Я покажу тебе, - шептали ее губы, горящие пламенной красной розой на молочной коже, словно заходящий обелиск луны, и иные ветра поднялись над их плечами, взметнувшись в небеса, что укрывали черные крылья дракона пепла и праха над неугомонным шумом города в рассветный день. Когда он поднял свой взгляд, небеса усеивались темными волнами смога и сумеречных туманов, покрывая светлый сапфир и индиго в кромешный деготь и пелену золы, и солнечная диадема, горящая на самом острие горизонта, меркла. Свет скрывался и затаивался в мирных бороздах камня, что еще сохраняло в себе тепло дневной звезды, в зябком холоде теней, в сморщенных кронах кипариса, и он мог слышать неуемный голос теней, скорый голос реки и шепот ночных бурь, взвивающихся над бриллиантовыми минаретами золотого города. И лишь последние отблески серебра и алмаза вспыхнули за тающим заревом, опускающимся за плотные барханы черноты и обжегшим его глаза, как он последовал за ней. И сделав первый шаг, чистейшие белые плиты под его ногами обратились в кровь. Он все еще держал ее за руку, когда кровавые реки стекались с крыш, омывая светлые мраморные колонны и золоченые парапеты, и как вода из фонтанов обращалась в коралловое вино жизни. И тогда он вновь обратил свой взор на женщину, чье руку крепко удерживал в своей ладони, чье тепло ощущал всего мгновение назад. Но теперь перед ним стоял призрак из его самых страшных и кошмарных снов. Анаиэль не мог двигаться, не мог дышать, а глаза его обратились в сереребристо-голубое стекло, затененное туманной дымкой. И его меченые ладони вдруг сомкнули старческие руки, увитые крупными морщинами, словно кожу пересекали змеиные кольца. Он знал эти руки, помнил прикосновение к своей коже этих рук, помнил слова, что произносил ему старец на нищенских улицах Сиона, и как каждое слово врезалось в его сердце кинжалом. Который переворачивали в груди, забивая глубже, как толстый кол. В тот день под его ноги расстелили весь шелк, который был в доме отца. Слугами были открыты бесценные ларцы с материей, которой одаривали былые владыки Империи господ его благородного семейства за воинские достижения, за спасения жизней, за преданность своей земле. И глаза старца были устремлены на него, когда реки крови затапливали улицы великого города, когда смрадный запах гниющей плоти вонзился когтями в его легкие. - Ты знаешь, что произойдет. Твое отторжение судьбы ничего не изменит. Эти люди должны будут умереть, такова их судьба. И ты тоже должен исполнить судьбу, что предначертана тебе. - Я не стану уничтожать свой народ и тех, кто предан моему дому. - И что ты сделаешь потом? – тихо прошептал старик, разглаживая своими грязными пальцами его ладони, на которых высеченные шрамы растворялись во вьющемся седыми спиралями дыму. Анаиэль с трудом мог совладать с собой, чтобы не порвать его дряхлое тело на части, хотя в глазах его поселилась жгучая ненависть, и непреодолимый страх. Слова этого старого человека заставили его покинуть дом, горячо любимого отца, отринуть и предать отца, опорочить славу своего рода, навсегда отречься от почести ступить в золотой город, что был жемчужиной Империи, тогда как он бы с легкостью отсек себе руки, чтобы хотя бы еще один раз узреть издали сверкающие на рассвете минареты Сиона. Старец усмехнулся, и черная кровь потекла по его бледным и мокрым искривленным губам, как змеиный яд, съедающий кожу, как огонь, поедает старый папирус, когда он в презрении и темном удовольствии говорил, втирая костлявыми пальцами грязь в чистую кожу молодого мужчины, будто хотел пометить его руки чернью, оплетая линии судьбы тугой тесьмой: - Ты думаешь, что сможешь сбежать от своей судьбы? Эту дорогу осветил тебе небесный отец, и супруга его – покровительница жизни и плодородия на нашей земле. Сама Великая Мать плетет человеческие нити жизни, соединяя их с линиями каждого живого существа. Тебе не сбежать от неизбежного и скоро приближающегося рока, что ожидает тебя, и ту, которую ты будешь любить до самого последнего вздоха. Ее взгляд ты встретишь, когда испустишь свой последний вздох, чтобы отдать всю свою силу и жизнь, и свет, что вбирает твоя душа единокровному правителю, что займет свое место на звездном престоле. И он подниматься в светлейших одеждах, сотканных из света и облаков, пока твои кости будут гореть в углях и прахе, а твое имя будет проклято и позабыто вместе с останками, которые не будут погребены с почестями. Твое дитя не увидит твоего лица, и не услышит голоса, никогда не почувствует твоих рук. Ты оставишь своего сына бороться с тьмой в одиночестве. Его имя будут славить, ибо в день его рождения сами воды Иссы поднимутся и выйдут из-за берегов, чтобы поприветствовать наследника ветров и воды живой. И это в его руках будет клинок, что чище слез и горного воздуха, и это его имя будут воспевать арфисты, чью музыку унесут северные ветра. Его ноги утопали в людской крови, когда чернильные тени розы оплетали его колени тугими и крепкими цепями, вонзаясь в плоть, высасывая кровь, и он смог ощутить хрупкость своей плоти, когда кожу начало нестерпимо жечь в проколотых ранах. Анаиэлю казалось, что он стоит на рубеже света и тьмы, когда серебристо-белые беспорядочные пряди старца сияли в кромешной тьме и разливающемся красном океане. Мужчина с измученным и открытым лицом, изборожденным глубокими морщинами и шрамами, темно-коричневыми пятнами, не отпускал его рук, разглядывая и массируя пальцами чистые ладони, стирая кончиками пальцев черную землю. - Ты не сможешь вновь порезать свои руки, - с грустью говорил человек, и голос его был хрупким, напоминал треск старых сучьев дерева и иссохшей листвы, и губы его скривились в мучение и усталости; глаза переполнялись потерей и болью. Анаиэль наблюдал за тем, как тени и тьма на руках старца, сменялись пламенным светом от восходящего солнца, и как сменялись светила на темном небе. Кровь все еще бурлила под его ногами, вскипая от жара солнечного диска, отражая в своем вишневом гладком покрове древние дворцы и стеклянные золотые купола, высокие шпили с полумесяцами и звездами. Его губы стали бледнее белой герани, а кожа светлее парного молока, когда он насильно, с разящей в глазах злобой и гневом выдернул руки из пальцев провидца, прожигая его взглядом разгоряченного льда, который бы мог пошатнуть мирозданье. Его пальцы сжались в кулак, тогда как каждой клеточкой своего тела, он жаждал вонзить ветряные клинки в его плоть, поедая чувство удовлетворения от вида его разорванной плоти. И тяжело дыша, словно каждый вздох был наполнен колкой резкостью жгучих игл, мужчина обернулся к раскинутой долине, залитой кровавым морем. Черное серебро кольчуги было пробито. Он уже прежде видел это видение, много лет назад, и оно преследовало его каждую ночь, как бы далеко он не уходил вглубь восточных песчаных бурь и засушливых долин, где пламя солнца выжигает само желание к жизни. Он и прежде видел настоящие поля сражений, слышал звук разрывающейся плоти, как дикие черные пустынные волки поедали гниющую плоть сбившегося с сил странника, пересекающего белые пустыни, а все его отрочество наполнялось криками в домах целителей. Он видел, как солдаты шли на войну, крепко стискивая руки, прижимая окровавленные ладони к торсу, пытаясь удержать внутри себя вывалившиеся органы, и наблюдал, как шаткий шаг сменяется падением о камни и землю, и как глаза теряют оттенки, стекленеют. Он слышал стоны молодых воинов, что лежали под грудами тел своих собратьев, пытаясь выбраться из-под тяжести мертвой и хладной плоти; слышал и разящий плач и крик тех, с чьего лица сползали куски щек, и вытекали гниющие глаза из широких черных глазниц, зияющих чернильным мраком. И когда все еще живые продолжали испытывать боль, затерявшись где-то на краю черной долины забвения и кровавого жара жизни, окаймленного багрово-красными туманами. И он никогда не забывал того черного и захлестывающего чувства, обитающего в их глазах, когда умирающие цеплялись за жизнь, сколько отчаяния и мольбы скрывалось за последним вздохом, за едва заметным трепетом ресниц, за обескровленными синеющими губами. Умирая, дух растворяется в воздухе, в невидимом эфире кружевной серебряно-белоснежной дымки. Дух исчезает быстро, растворяясь в воздухе и песке, закрадываясь в блеске янтарных камней и хрустальных речных протоках, в лепестках яблони и солнечном темно-медном свете, пронизывающим сумеречные сиреневые и аметисто-лавандовые небеса, обнимая весь мир своим теплом, либо холодом, очерняя белые лилии в чернильные лиловые полосы. И вместе со смертью наступает оглушительная тишина. Кажется, что все голоса и звуки потонули в тишине, и сама тишина обращается в звук, снедающий душу. Картина, представшая перед его глазами, была в тысячи раз ужасней любого ночного кошмара, любого пейзажа действительности. Перед ним раскрывался ад. Мир, в котором существовали лишь чернота и совершенный красный. Красный, что был ярче и глубже оттенка ягод боярышника, спелее рябинового сока и темнее камней рубина, чернее лепестков акварельно-черного ириса. - Тебе придется принять свою судьбу, чтобы подарить надежду тем, кто будет сражаться с надвигающейся в гранях грядущего тьмой, и принести эту жертву, - говорил мужчина, и с лица его исчезли старость и уродство, смертность и болезнь. Теперь перед ним стоял его сын в облачении золота и белизны. - Каждый из нас чем-то жертвует в этой войне. И Великая Мать, что поддерживает баланс добра и зла, избирает путь для каждого живого существа. И этот путь порой окаймлен чернотой и смертью, - говорил человек, чьи глаза вобрали в себя весь свет и добро, и сияние жизни, и в го руках был прозрачный клинок, мерцающий в свете опадающего солнечного света, сто чистый, как ограненный алмаз. Искропленные и обнаженные грани, сотканные из северных зимних ветров и живой воды. - Прими смерть, чтобы подарить жизнь, - кричал он, и ветры пели и бушевали под его гласом, что сходил с лазоревых небес, поднимая золотые песчаные барханы в курчавые и кружевные тучи, поднимающиеся до высоты голубого синеющего неба, и мятежные, всевластные пески укрыли за собой тела десятки тысяч воинов золотой Империи, когда Анаиэль сжал оголенную стеклянную гарду белоснежного клинка.