А еще я умею играть на саксофоне

      Осень наступала незаметно — только жара мало-помалу становилась не такой изнуряющей да темнело по вечерам все раньше и раньше.       В октябре Паскалю с Ласло еще удавалось после работы вволю погулять по городу, возвращаясь домой до наступления темноты. Стренджтаун едва ли можно было назвать живописным. При взгляде на него невольно думалось о том, как щедра природа к другим городам, в которых дождь — обыденное явление, в которых росток может пробиться из каждой щели, куда попало немного влаги, зелень сочна и обильна и деревья в парке возвышаются на пышном ковре травы, а не на голой каменистой почве. Стренджтаун было трудно превратить в цветущий уголок, и заботливо лелеемые декоративные кустарники, деревья и яркие клумбы, пожалуй, только подчеркивали суровость лежащей вокруг и проникающей в самое сердце пустыни. Но когда слепящее солнце опускалось за горизонт, и в сумерках ярко, но еще не резко начинали светиться вечерние огни — фонари, светофоры, витрины, окна домов, за каждым из которых шла своя жизнь — город выглядел уютным, как на старинной картине. Братья бродили по улицам, сворачивали в тихие переулки, иногда останавливались полюбоваться ажурной решеткой ограды, лепным карнизом какого-нибудь дома, скульптурой во дворе, открывшимся в проеме между домами силуэтом дерева с причудливо изогнутыми ветками, четким, словно нарисованным тушью на фоне вечернего неба. Каждая такая мелочь была для Паскаля, словно дружеское слово, и он чувствовал, как день ото дня все больше привязывается к неприветливому, выжженному солнцем Стренджтауну.       В ноябре долгие прогулки приходилось откладывать до выходных. Тем не менее, Паскаль постепенно и посмотрел основные достопримечательности Стренджтауна, и стал лучше ориентироваться в его улицах, и узнал то, что его давно интересовало — почему главная улица города называется Шоссе-в-никуда.       — Потому что и в самом деле в никуда, — объяснил ему Ласло. — На востоке заброшенный город, там когда-то были серебряные рудники, да все вышли.       — Как Калико?       — Ну да. Только из Калико сделали музей под открытым небом для туристов. А этот разрушается помаленьку. А на западе… Ну, я мистикой не увлекаюсь, не моя это область. Но факт остается фактом. Был там городишко, Кайтедж, тоже на серебряной шахте, перебивался худо-бедно. Говорили, что он в песок уходит, по полтора дюйма в год. Народ оттуда разъезжался постепенно. Ну, а в один прекрасный день город исчез.       — Как исчез?       — Полностью. Утром грузовик почтовый приезжает — а города нет. Ровная песчаная поверхность. Вроде там пытались раскопки делать, но потом быстро прекратили и все замяли. Говорят, что у них вся техника, которую пригнали, чтобы копать, тоже за одну ночь в песок ушла. Вагончик, в котором рабочие ночевали, остался, а экскаваторы и что там еще провалились. Рабочие рванули, конечно, оттуда, прямо пешком по шоссе. И как-то очень быстро все это дело заглохло. А шоссе, если на запад поехать, просто в песок уходит и исчезает. От него, правда, еще ответвление к военной базе есть, но это закрытая зона. Так что все равно можно сказать — в никуда.       Они даже доехали как-то раз на автобусе до западной окраины, вышли за город и прошли около мили по этому шоссе. Оно лежало вровень с песчаной обочиной, поросшей пучками тонкой колючей травы. Разметка почти стерлась, асфальт местами потрескался. В трещины насыпались красноватые песчинки. Стояла полная, совершенно космическая тишина. На какое-то мгновение Паскалю показалось, что обернувшись он не увидит позади Стренджтауна — только бесконечную песчаную пустошь с каменистыми островками да редкими деревцами юкки. Он тронул Ласло за руку.       — Пойдем домой.       Понемногу Паскаль стал привыкать к раскинувшейся вокруг пустыне, и она — бескрайняя, безграничная, такая же необъятная, как звездное небо, — притягивала его все сильнее. Ему хотелось исследовать безлюдные пространства вокруг города, бродить, уходя все дальше и дальше, хотелось глядеть на звезды, не затмеваемые светом городских огней. Возможно, он безотчетно стремился к тому, чтобы эта дикая и суровая земля, так не похожая на лесистые склоны возле городка, где он вырос, стала бы для него такой же близкой и родной, как они.       В связи с этим Ласло открылся перед ним с неожиданной стороны. Он никогда не отличался склонностью к чрезмерной опеке, не спрашивал, куда Паскаль идет и во сколько вернется, и не тревожился, если тот пропадал допоздна. Если Паскаль и говорил, куда собирается, или предупреждал, намереваясь задержаться в институте, то только по старой привычке, оставшейся с тех пор, когда он жил с матерью. Ласло же молча кивал или мычал: «Угу», не отрываясь от монитора. Однако, когда однажды Паскаль, собираясь выйти из дома, вскользь обронил, что хочет побродить по пустыне, Ласло вскочил с кресла и заявил, что один Паскаль никуда не пойдет.       Паскаль опешил. Ласло никогда не командовал и никогда не говорил с младшим братом таким жестким тоном.       — Почему? — спросил Паскаль, не замечая, что это прозвучало совсем по-детски — растерянно и с обидой.       — Потому что я не хочу получить вместо брата прекрасную, хорошо сохранившуюся мумию.       Паскаль не стал с подростковой запальчивостью восклицать: «Прямо уж так сразу мумию?», но видимо это читалось по его лицу. Ласло вздохнул.       — Ты ходил когда-нибудь по пустыне? Ты умеешь ориентироваться? Ты в курсе, что один и тот же холм с разных сторон может показаться совершенно неузнаваемым? Ты знаешь, что в пустыне ветер может за полчаса разогнаться до тридцати миль в час, так что ничего в двух шагах не видно и дышать невозможно? Или ты думаешь, что раз в городе сильных ветров не бывает, то везде то же самое? Так Стренджтаун в аномальной зоне стоит, он словно под куполом, загадка для метеорологов. А что ты будешь делать, если на тебя волк нападет?       — А здесь что — и волки водятся? — ошеломленно спросил Паскаль.       — Здесь много кто водится, даже пумы. Только, конечно, ближе к горам. Они там на коз охотятся. А здесь в основном мелочь всякая, зайчики там и вообще… Но поскольку для бешеной собаки сто миль не крюк, то волки и сюда добегают.       Ласло перевел дух и неожиданно усмехнулся.       — Ну все, все, не смотри так.       Он положил руку Паскалю на плечо и добавил уже со своей обычной интонацией, чуточку насмешливой и все-таки теплой:       — Знаешь, я просто успел привыкнуть, что у меня теперь два брата. Пусть так и остается, ладно?       Паскаль смущенно улыбнулся.       — А если тебе так уж оно надо, для начала побродим вместе, — продолжал Ласло. — Когда привыкнешь — тогда пожалуйста, можешь и один. Только не забывай, что это все-таки не прогулка в парке. На голову что-нибудь — обязательно. Воду с собой — обязательно. А еще — куртку и свитер, а то ночью здесь жуть как холодно.       — Но я вроде бы по ночам гулять не собирался.       Ласло торжественно поднял палец.       — Я тебе сейчас открою одну тайну! Знаешь самый верный способ не заблудиться? Надо собираться так, как будто ты именно это и планируешь сделать. Тогда, даже если заблудишься, авось выживешь.       — И как я все это должен таскать? — спросил Паскаль, смиряясь с судьбой.       — Ну, это-то вообще не проблема. Купим тебе барсетку литров на тридцать — и вперед.       Так началась «школа дрессировки», как с ехидной усмешкой обозвал их походы Локи. Ласло был неутомим и терпения у него, наверно, хватило бы на четверых. Он мог три часа идти с Паскалем куда-нибудь к горизонту, пока Стренджтаун не скрывался в знойной голубоватой дымке, а потом поставить в тупик вопросом: «Ну, в какой стороне дом?» или: «Куда пойдем, чтобы вернуться в город?» Поначалу Паскаль часто ошибался, но Ласло это никогда не раздражало. Он говорил: «Упс! Незадачка!» или: «Попробуй еще раз», или: «Ну, в принципе, миль через тридцать там шоссе, так что можно застопить машину и доехать до Стренджтауна с комфортом». Но все это с таким радостным энтузиазмом и с такой уверенностью, что у Паскаля все получится, что это воспринималось больше как подбадривание, чем как замечание. А когда Паскаль угадывал правильно, Ласло радовался, пожалуй, больше него.       Постепенно Паскаль тоже обрел то не имеющее названия свойство, которое, казалось, было врожденным у Ласло — умение чувствовать дом, оставшийся далеко позади. За правым плечом, за левой пяткой, где угодно. Как бы Ласло ни старался его запутать, Паскаль безошибочно указывал нужное направление. И с тех пор старший брат уже не беспокоился, когда, закинув на плечо городской рюкзачок, который Ласло в шутку называл барсеткой, младший отправлялся исследовать пустыню.       Субботнее утро выдалось многоцветное, но смягченное, не слепящее резкими красками, нежное, как рисунок акварелью по мокрому листу. Солнце вставало в дымке, громадное, ало-золотое и словно бы пушистое по краям, разливая свет на полнеба.       Ласло чуть ли не затемно умчался в институт, несмотря на выходной — что-то у него там, как он выразился, «кипело и бурлило» и подходило к завершающей стадии. Паскаль посидел во дворе за пластиковым столиком, любуясь сказочными переливами рассветных красок, потом вернулся в дом, выпил кофе, вымыл посуду, прочитал несколько статей в Physical Review — а утро все длилось и длилось.       Наконец Паскаль решил, что жаль будет провести весь день в четырех стенах. Небо было не синее, а туманно-голубое, словно Стренджтаун за ночь перекочевал ближе к северным широтам. Солнце светило сквозь легкую дымку, словно сквозь кисею, рассеянные лучи его не обжигали, а приятно грели. Самый подходящий день, чтобы отправиться, куда глаза глядят. Паскаль сделал несколько бутербродов, налил в термос чаю и уложил все это в свой рюкзак. Было тепло, а к обеду могло стать и жарко, но все-таки он прихватил легкую куртку — только потому, что Ласло считал это обязательным. Паскаль закинул рюкзак за плечи, запер за собой дверь и вышел на проезжую часть — машины здесь почти не появлялись, потому что возле дома Кьюриосов улица заканчивалась небольшой площадкой для разворота. Паскаль пересек эту площадку и оказался в пустыне.       Холм, на котором стоял дом, за чертой города переходил в пологую равнину, практически незаметно поднимающуюся к югу. Здесь лежал не сплошной песок, как к северу от Стренджтауна, а красноватая песчаная почва с множеством камней. Среди них были разбросаны мелкие кустики и клочки редкой иссохшей травы. Вдалеке, на разном расстоянии друг от друга, поднималось несколько холмов. А на самом горизонте виднелись недостижимые, как забытая музыка, синие горы.       До холмов, казалось, можно было дойти за час, но со слов Ласло Паскаль знал, что они гораздо дальше, чем кажутся. Некоторое время он шел по направлению к ближайшему из них, не преследуя, впрочем, цели дойти до подножия или подняться на вершину. Потом заметил в отдалении извилистую полосу зелени, неяркой, но выделяющейся на фоне окружающего пейзажа, и свернул туда.       Оказалось, что это невысокий кустарник, растущий вдоль сухого русла небольшой речки. Паскалю пришло в голову пройти по нему сколько сможет по направлению к истоку.       Русло было не слишком глубоким, с пологими краями, спуститься в него оказалось легко. Дно его устилал песок, наметенный ветром. Но и камней тоже попадалось немало, даже более крупных, чем на равнине — от булыжников величиной с детскую голову до валунов размером с сидящего человека. Паскаль с уважением подумал о силе потока, ворочавшего эти глыбы.       Он шел не торопясь, разглядывая растущие вдоль берегов кусты — одни с темно-зелеными, другие с седыми, словно присыпанными пылью листьями — разбегающихся при его приближении рыжевато-серых ящериц с узором из коричневых пятнышек на спинках, вспархивающих с кустов птиц — и минуты текли, незаметно собираясь в часы.       За очередным поворотом Паскаль увидел вдали наполовину облетевшее дерево, широко раскинувшее ветви над высохшим руслом, и почему-то обрадовался ему. Оно было, как весть из других, более благодатных краев, как символ жизни, как знак, что даже здесь, в пустыне, может выжить что-то большее, чем колючий кустарник и жесткая трава. Глядя на него, нетрудно было представить, что русло полно прохладной синей воды, и незнакомое, чем-то слегка похожее на иву дерево склоняет к ней ветви и грезит о далеких странах. Наверное, так оно и было весной, когда заполняющееся водой русло превращалось в дорогу, по которой в пустыню приходит жизнь.       Пока Паскаль шел, небо совсем заволокло дымкой, оно стало белесым и каким-то плоским. Солнце сначала просвечивало мутным пятном, потом исчезло. Паскаль перекусил, присев на широкий плоский камень, и решил выбраться из русла и идти назад поверху, чтобы спрямить путь.       Похоже, пока он прогулочным шагом брел вверх по сухой реке, времени прошло больше, чем ему казалось. Незаметно подкрался вечер. Сначала все небо засветилось мягким, уютным, как от настольной лампы под золотистым абажуром, светом. Затем — алым, превратив пустыню в инопланетный пейзаж из фантастического фильма, кроваво-красные безлюдные земли. Потом тревожным багрянцем — и резко упала тьма.       Звезд было не видно. Их скрыла слепая мгла, затянувшая небо. В темноте идти было трудно. Паскаль спотыкался о камни, какие-то колючие кустики путались в ногах и цеплялись ветками за штанины. Несколько раз Паскалю пришлось обходить густые заросли этих кустов, сквозь которые невозможно было продраться. Из-за этого ли он запутался или потому, что впервые шел по пустыне ночью и без ориентиров, но слабое отдаленное свечение Стренджтауна возникло неожиданно и не там, где ему следовало бы быть. Не впереди. По левую руку. Видимо, думая, что идет на север, Паскаль двигался на восток. Хотя непонятно, как это могло получиться.       Паскаль повернул и уже целенаправленно пошел на неясный, сливающийся в мутное пятно свет города. Ему было досадно, что он отклонился от курса. И в этой досаде незаметно растворилось слабенькое шепчущее беспокойство, неосознанное ощущение, будто что-то не так.       Зарево почти не приближалось. И хотя Паскаль знал, что свет в темноте всегда кажется ближе, чем на самом деле, это начало его беспокоить. Ну, допустим, он предполагал, что дойдет до города за час или два, а в действительности оказалось, что, с поправкой на темноту и неровности местности, это три-четыре часа ходу. Но даже тогда свечение должно мало-помалу становиться ярче. А оно словно бы заволакивалось туманом, слабело и постепенно гасло.       Паскаль понял, что уже не может его различить, и остановился. Во все стороны простиралась бесконечная ночь. Он не мог определить, где находится, и сознавал только одно — это совершенно незнакомое место. И так далеко он не забирался даже с Ласло.       Вокруг почти ничего невозможно было разглядеть. Только в нескольких метрах впереди что-то смутно белело — так в густом лесу даже темной ночью можно заметить поляну с цветущими маргаритками.       Паскаль прошел вперед и остановился, почувствовав под ногами ровную, лишенную растительности почву и выступающие из нее гладкие камни. Паскаль склонился и ощупал их рукой. Да, гладкие и округлые, без сколов и трещин, хотя, казалось бы, никакой камень не выдержит пустынных перепадов температур. И теплые, несмотря на то, что воздух и земля успели остыть и Паскалю давно уже пришлось надеть вынутую из рюкзака куртку.       Паскаль попробовал покачать один камень рукой. Камень сидел плотно, создавалось впечатление, что на поверхность выглядывала только макушка, а остальная часть уходила глубоко под землю. Эти светлые, почти светящиеся в темноте макушки камней образовывали протянувшиеся вдаль цепочки, переплетающиеся, кажется, в какое-то подобие узора, сложного орнамента, разглядеть который из-за темноты Паскаль не мог.       Он медленно пошел вдоль одной из цепочек, ощущая странное волнение, словно находился на пороге какой-то непостижимой тайны. Казалось, будто вот-вот должно что-то произойти, будто сам воздух дрожит от напряженного ожидания.       Внезапно в воздухе из ниоткуда возник едва слышный, почти за гранью восприятия звук — печальный, дрожащий, непрерывно меняющий тон, словно пение проводов под ветром. Он будоражил душу, словно звал куда-то — без слов, но так же настойчиво, как если бы тянул за руку. Постепенно он стал нарастать, превращаться в многоголосье, будто кто-то касался струн, натянутых от земли до неба. Паскаль почувствовал, как холодом ознобило затылок, закололо иголочками руки и спину. Безотчетная тревога сдавила сердце.       Звук делался громче, и вместе с ним росло ощущение неотвратимой беды, словно что-то темное, угрожающее нависло над землей. На Паскаля накатила мучительная тоска, беспощадная, острая, до боли в груди.       Звук набрал силу, окреп и обрушился, как цунами, сотрясая пространство. Паскаль почувствовал, что даже камни дрожат у него под ногами. Сердце зашлось и провалилось куда-то, и сам он, казалось, проваливался в черную пустоту. Невыносимый всепоглощающий ужас затопил его с головой. Звук разрывал душу, неистовый, сокрушительный, убивающий; казалось, что под ногами сейчас разверзнется пропасть, черная дыра, комкающая и затягивающая в себя все живое.       И едва ли не более оглушительной стала внезапно упавшая тишина.       Паскалю почудилось, что он ослеп и оглох. Черная беззвездная ночь окружала его со всех сторон, давила, словно толща воды, ему казалось, что он захлебывается темнотой. Ему не хватало воздуха. У него кружилась голова. Он не знал, куда идти.       Паскаль опустился на колени, потом сел на каменистую землю, обеими руками прижимая бешено колотящееся сердце. Надо вспомнить… Он шел домой… Когда сгустилась темнота, он уверенно шел домой… Не нужно было сворачивать. Это свечение… оно увело его с верного направления, как заманивают путника блуждающие огни. Он повернул… Паскаль стиснул зубы, чтобы не застонать от беспомощности — он забыл стороны света. Они кружились вокруг него каруселью, запад не отличался от востока, север от юга, верх и низ менялись местами… наверное, так сходят с ума в том пресловутом примере с ощущением вращения Земли.       Паскаль закрыл глаза — так ему почему-то было легче, — и мысленно вернулся в пересохшее русло реки, освещенное рассеянным светом солнца. Он шел по руслу, потом выбрался и пошел к Стренджтауну. Он знал, где Стренджтаун. Увидев свечение слева от себя, он подумал, что ошибся в направлении. Допустим, он не ошибался. «Ну же, Паскаль, где дом?» — словно наяву спросил его веселый голос Ласло.       Вместе с братом ориентирование было почти игрой, и Ласло всегда знал правильный ответ…       — Там, — сказал вслух Паскаль, поднялся с земли и очень медленно, на ощупь, побрел в ту сторону, куда его тянуло не имеющее названия чувство. Домой.       Когда впереди забрезжили далекие огоньки, он даже не обрадовался. Наоборот, он словно притворился перед самим собой, что вообще их не замечает. Нет никаких огоньков, есть только нужное направление. Когда их переливчатая россыпь разделилась и стало можно различить отдельные квадратики окон, Паскаль поймал себя на том, что время от времени закрывает глаза. И только когда перед ним постепенно выросли два освещенных окна, он понял — позволил себе понять — что это окна их с Ласло кухни. А сам он со всеми своими блужданиями сделал огромный крюк и вышел к дому с северной стороны.       На негнущихся ногах он обошел дом, неловко скользнул пальцами по дверной ручке. Было, как всегда, не заперто — Ласло обычно запирал дверь, только собираясь ложиться спать, — просто руки почему-то не слушались, и Паскалю удалось открыть дверь не с первого и даже не со второго раза.       Он шагнул внутрь, в блаженное тепло дома и остановился, прислонившись к стене — он как-то разом ослаб и испугался, что сейчас упадет. И почему-то именно сейчас, в тепле, его начала колотить дрожь, как будто весь холод ноябрьской ночи копился, ожидая этой минуты, и только сейчас обрушился со всей силой.       Ласло сидел с Локи за столом в гостиной, между ними стояла бутылка темного стекла и пузатые бокалы на низких ножках. Локи заметил Паскаля и коротко кивнул, ни слова не говоря. Ласло обернулся, вскочил, подбежал и, поддерживая под локти, повел Паскаля в комнату.       — Что с тобой?       Он усадил Паскаля в компьютерное кресло, и тот с облегчением откинулся на спинку. Его уже трясло так, что стучали зубы. Ласло щелкнул рычажком кондиционера над его головой, что-то переключил, и на Паскаля хлынул поток теплого воздуха.       — Н-нормально, — с трудом сказал Паскаль. — В-в-все н-нормально.       — Что случилось? — Ласло крепко взял его за плечи. — Ты цел? Ты заблудился?       Паскаль кивнул. Он и рассказал бы все, что произошло, но не под гипнотизирующим взглядом Локи, который смотрел на него с равнодушным презрением, как кот со шкафа.       Ласло рванул на кухню и через пару минут вернулся с кружкой, над которой поднимался пар. Локи поймал его за руку и щедро плеснул в кружку из темной бутыли. Ласло отдал кружку Паскалю, продолжая слегка ее придерживать — так подстраховывают маленьких детей, чтобы ничего не пролили и не разбили. Паскаль сделал несколько глотков, и голову ему повело, как будто он пил не чай с коньяком, а чистый коньяк, да еще и подогретый. Дрожь постепенно отпускала. Ласло потрепал его по плечу.       — Ну так что стряслось-то?       Паскаль глубоко вздохнул и стал рассказывать, уже не думая ни о том, каким глупым может показаться его поведение со стороны, ни о презрительном взгляде Локи.       — Ничего себе ты забрел! — вставил Ласло, когда Паскаль дошел до белых камней. — Это ж Этва Джаг, километров двадцать отсюда. Больше комментариев не было. Только когда Паскаль заговорил о том слепом черном ужасе, Ласло обнял его за плечи и больше не отпускал.       Закончив рассказ, Паскаль откинулся головой брату на грудь и закрыл глаза. Ему казалось, что все вокруг мягко кружится, увлекая его за собой — так, наверное, чувствует себя пушинка одуванчика в теплых ладонях ветра. И сквозь наплывающую дремоту, приглушенно, словно сквозь толстое одеяло, Паскаль услышал негромкий задумчивый голос Локи:       — Ну что ж. Этва Джаг переводится как Поющий Лабиринт. И, кажется, теперь мы знаем, почему.