Подвести черту

«Ну-кась, и что мы тут имеем?» — с такими мыслями заваливаюсь в камеру обезьянника. Дверь за мной захлопывается с глухим «бах», который, видимо, должен означать «добро пожаловать в ад, господа», потому что до утра мы предоставлены только себе — кричи не кричи, никто не придёт.       Осматриваюсь — на единственной узкой лавке развалились два борова, тут же, между ног у одного из них, скрючился помятый щенок. Двое первых смотрят на меня с вызовом, со свойственным только свиньям интересом. Третий сидит тихо, даже головы не поднял, мелко дрожит, и даже отсюда чувствуется исходящая от него вонь. «А вы не знали, что страх воняет? Ну, с открытием вас». — Здрсте, — первым нарушаю повисшую тишину, достаю сигареты, закуриваю и, выдыхая, смотрю на них, скривившись в недоброжелательной ухмылке. — Ну, чё как? — Дай закурить, — вполне себе мирно для начала просит тот, что с усами и ухоженной небольшой бородкой.       Смотрит уверенно, спокойно, словно прикидывает, что со мной делать. — Свои кури, — расслабленно приваливаюсь плечом к стене, скрестив руки на груди, жду реакции. — Борзый, да? — интересуется второй, со стрижкой «бульдог». — Типа того. — Ну, тогда готовься — сейчас мы тебя воспитывать будем, — с этими словами бородач встаёт, достаёт откуда-то из заднего кармана штанов металлическую цепь, неспешно наматывает на кулак.       Бульдог, хлопнув по голове уже воспитанного щенка, тоже поднимается, с хрустом расправляет плечи.       Щенок отползает в угол. С отвращением замечаю фингал под глазом, разбитый подбородок, изорванную майку, сорванную молнию штанов. В общем, не сложно догадаться, как эти двое тут коротают время.       Вот тебе и всё правосудие — пихать слабых и сильных в одни и те же клетки, и не важно кто в чём повинен, и как они там будут уживаться и после с этим жить. Да и выживут ли вообще. Если ты переступил черту, так или иначе — сам виноват и сам себя спасай. Это Раскол, детка, привыкай! «Опять этот долбанный выбор. Окочуриться здесь, вместе с этим щенком? А со мной они тогда что сделают? Ну, уж нет — сегодня будем играть по моим правилам».       Затягиваюсь, наблюдая за их приближением, прикидываю: бульдог — большая круглая серьга в носу; бородач — цепь на кулаке. Всего две вещи — вполне себе достаточно для бывшего вояки.       Выдыхаю, бросаю сигарету на пол и выпрямляюсь, делаю шаг вперёд, разводя руки в стороны. — Воспитывайте.       Внезапная покорность всегда действует безотказно: секундное замешательство — и ты уже лежишь на грязном полу с выдернутым из носа кольцом, выбитой коленной чашечкой и неистово материшься, не замечая, что твоё кольцо уже примерил на глаз напарник, от великой радости выронив цепь, ставшую вдруг такой ненужной.       Подбираю цепь и щедро охаживаю обоих. Бульдог, вереща, отползает в угол, бородач, улучив момент, бросается на меня, валит с ног. Два мощных удара в челюсть действуют лучше любого «антипохмелина» — чувствую, как хрустнули зубы, рот наполнился вкусом металла.       Вывернувшись, ребром ладони резко бью в кадык. Бородач отваливается, хватает ртом воздух — лицо побелело, глаза, точнее оставшийся, один, выкатился, ошалел. Вскакиваю и несколько раз, нет, много раз бью с ноги в живот. Яростно. Бездумно. Беспощадно. Останавливаюсь, только когда бородач затихает, прекращая сопротивляться — лишь тихо кряхтит, выплёвывая окрашенную слюну.       Выпрямляюсь и провожу рукой по волосам, убирая упавшие на глаза пряди. Смотрю на второго — бульдог уже поднялся, но стоит у стены, пошатываясь на одной ноге, глаза шальные, даже и не думает нападать — напуган до усрачки. Так то! — Ещё вопросы? — криво ухмыляюсь, доставая сигареты. — Да ладно тебе, братан, мы ж так, пошутили. — Ничего, я тоже люблю пошутить, — сплёвываю кровь, вытираю рот тыльной стороной ладони — губы разбиты, пара зубов шатается, но это ерунда.       Прикуриваю, и, подойдя к лавочке, вальяжно на ней разваливаюсь. Боровы, смекнув, забиваются в дальний угол и больше не вякают. Молча курю, какое-то время наблюдая за ними, размышляя о своём. Потом смотрю на щенка — осмелел, косится на меня из-под спутанных волос. — Ну что, кто тут теперь царь зверей? Испуганно прячет глаза. Усмехаюсь: — Да, верно, это Сыч — птица вольная, лупоглазая.