С самого рождения

— Артём. — Прошу! Не надо. – Понимаю, что если отец сейчас самую малость надавит на меня, дальнейшим обсуждением этой темы, то я сломаюсь, не выдержу. Устрою тут Ниагарский водопад из слёз. Он замолкает, смотрит на поникшую спину Максимилиана и качает головой. Я вижу, что ему всё это не по душе. Чихаю. По-моему, прогулка под ливнем не прошла для меня бесследно. Мне кажется, что я простыл. Снова чихаю, ну вот, правда. — Иди в кровать. – Отец меняет свою дислокацию и садится на стул, уступая больничную койку мне. Сажусь и набрасываю простыню на плечи. На мне надета больничная распашонка, а нижнее белье, насколько я успел заметить, моё, но не то, в котором я бегал под дождём, а другое. Может отец с дома захватил? Да, так и есть, потому что вижу на втором стуле аккуратно сложенные мои вещи. — Долго мне ещё здесь находиться? — А ты уже куда-то собрался? Спешишь? У тебя появились неотложные, срочные дела? – Максимилиан обращается ко мне, не оборачиваясь, так и продолжая стоять спиной. Его голос никогда таким не был: колючий, резкий. В нём слышны: злость и обида. Не хочу ему отвечать, когда он такой. — Врач настоятельно рекомендовал остаться тебе здесь на весь оставшийся период течки. Взяли кровь на анализ и им что-то не понравилось. Да и промёрз ты порядочно, хоть сейчас и июнь. — А где папа? Ты говорил, что вы все приехали. Или он не хочет меня видеть? – наклоняю голову и трусь носом о плечо, чешется. — Хочет, конечно, хочет. Мы все за тебя волнуемся, сынок. Он пошёл с твоим лечащим врачом. Там нужно взять какие-то документы, чтобы ты потом подписал, и список необходимых лекарств. Он задерживается, может ещё какие-то назначения доктор делает? — А скорее всего, просто не может на меня смотреть. Но так будет лучше. Я понимаю. — Артём, я понимаю, что ваша история с папой тянется очень давно. И мне всегда было очень больно на вас смотреть, словно между вами находится невидимая стена. А теперь, когда ты узнал ещё и правду о Максимилиане, всё это кажется тебе обидней вдвойне, но ты ошибаешься насчёт твоего папы, – отец переводит взгляд на спину Макса и поправляет сам себя, – вашего папы. — Ты о чём? — Пойми, я ни в коей мере не пытаюсь его оправдать или заставить тебя простить, но хочу, чтобы ты знал всё. Да, первые годы твоей жизни он вёл себя совершенно не так, как должен, в моём представлении, вести себя настоящий родитель. Пару раз я даже подумывал, что нужно разорвать наш союз, но я люблю вашего папу. Он стал меняться. Я, уже не боясь, оставлял тебя на него. Потом появился Макс. Ваш папа первое время выглядел немного сбитым с толку. Он заботился о твоём младшем брате, больше стал помогать с тобой, но где-то полгода выглядел очень странно. Был задумчивый, молчаливым, ушёл в себя, я ощущал, что он отдаляется от меня. Все действия он выполнял чисто машинально, автоматически, как робот. Это пугало. Должно быть всё из-за перенесённой операции. Я хотел, чтобы он поделился со мной своими мыслями, тревогами, переживаниями, но боялся тронуть его, задеть чувства, расстроить, вызвать слёзы. А потом это случилось в первый раз… — Что случилось? – поднимаю голову и смотрю на отца. — Однажды ночью я проснулся и не обнаружил его в нашей комнате. Подумал, что он пошёл к Максу, или воды попить. Но вашего папы не было очень долго. Вероятно, я задремал, а когда проснулся, его всё ещё не было. Я отправился на его поиски. В комнате Максимилиана его не обнаружилось. Но это было не удивительно. Макс всегда очень спокойно спал по ночам. Никогда не боялся темноты. А ночью, если и просыпался, то первые месяца три, а потом стал давать нам спокойно высыпаться. Обойдя весь дом, и нигде не обнаружив своего супруга, я, сынок, заглянул к тебе. Он спал сидя в кресле у твоей кровати. Когда я разбудил его, он ничего не объяснял, замкнулся ещё больше и вернулся в нашу комнату. — Ну, спал он в моей комнате и что? – пожимаю плечами, как будто мне всё это без разницы. Но сердце предательски дрожит внутри. — Дело в том, что это стало повторяться. Сперва я ещё искал по дому, но после очередного раза, когда я обнаружил его в твоей комнате, стал сразу, отправляться туда. Мне кажется, я немного понял его. Он чувствовал вину перед тобой, но из-за своей гордости либо по незнанию не понимал, как можно всё искупить. Папа знал, что это накапливается, как снежный ком, но ничего поделать не мог. Ты не помнишь, но в детстве, в отличие от брата, тебя часто мучили кошмары. Артём, ты в полусонном состоянии бежал в нашу спальню, точнее так было всего пару раз, а потом папа стал ночевать в твоей комнате. И твои кошмары прошли. Я не берусь утверждать, но может, чувствуя во сне запах папы, ты спал спокойно? Да, он не проявлял свою любовь так, например, как к Максимилиану, но до самого твоего перехода в старшую школу стабильно, пару раз в месяц, я забирал его из твоей комнаты. — Я не знал. – Сердце ёкает и в груди появляется желание увидеть папу. Понимаю, что после всего, что он увидел в доме, вряд ли я смогу подойти к нему, но пусть просто придёт. — Артём, он всегда интересуется у меня: звонил ли ты из университета, как у тебя дела? Ты же сам ему звонишь редко, а он до сих пор чувствует твою обиду на него и не решается сделать первый шаг, заговорить об этом. Я несколько раз пытался подтолкнуть его к этому шагу, но он боится. «Лучше шаткий мир, чем добрая война». Я уверен, что если бы вернуть время вспять, то папа с самого начала вёл бы себя по-другому. Сынок, ты никогда не хотел вернуть время назад и что-то изменить, что-то сделать не так, как раньше?       Смотрю на Макса, который одиноко стоит у окна. Да, я бы хотел, только это невозможно. Для меня поздно. Может быть, папа думает так же? Что для него поздно, как-то попробовать изменить отношения между нами? Говорят, что никогда не поздно что-то сделать. Хотя теперь чего уж об этом беспокоиться. — Ты думаешь, он меня любит? – я и сам не понимаю, о ком спрашиваю: о папе, о Максе? — Да, Артём! Любит. Переживает. И если быть до конца честным, то он делал, пусть и слабые шаги тебе навстречу, но делал. Вот только ты неосознанно или из-за внутренней обиды отталкивал его. Помню, когда ты пошёл в первый класс, то на уроке изобразительного искусства вы рисовали свою семью. Ты нарисовал меня, себя и Максимилиана. Подарил рисунок мне, но папа его увидел. Он ничего не сказал, но я знаю, слышал, как он прорыдал в нашей спальне в подушку пару часов подряд. — Я… Я этого не помню. — Знаю. Этот случай я особенно запомнил, потому что Макс тогда впервые соврал нам. — Что? – непонимающе смотрю на отца. А тот грустно улыбается. — Максимилиан с детства очень хорошо рисует, на следующий день, на твоём рисунке, появился нарисованный папа. Мы сразу поняли, что рисовал не ты, спросили у него, – отец кивает головой в сторону брата, – но он сказал, что это только ты рисовал, а он ничего не делал. Знаешь, иногда мне казалось, что Макс пытался вас тоже помирить, но использовал доступные средства. Старался в силу своих возможностей. — Это как? — Он терроризировал папу земляникой. Тот жаловался мне, что Максимилиан скоро потребует её добавлять везде, даже в суп. Он заставлял папу постоянно вдыхать этот аромат.       Отец ошибается, он не знает, что Макс практически с младенчества слышит мой запах. Вот поэтому и ел эту ягоду, но что-то внутри шепчет, что «дыма без огня не бывает». Мог ли мой брат действительно пытаться улучшить наши с папой отношения таким способом? — Мы пробовали накормить его чем-то другим, разнообразить рацион. Но съев всего парочку ягодок клубники – он пошёл пятнами. Зато землянику поедал чуть ли не вёдрами и хоть бы раз почесался. Артём, папа боится, что чтобы он не сказал тебе сейчас, это не сможет искупить того, что он упустил в детстве. Ему страшно вскрывать поджившую рану. А вот я бы хотел верить и надеяться, что никогда не поздно просить прощения и дарить его. Вам обоим стало бы легче. Мы все ошибаемся. Я тоже сделал неправильный выбор. Нужно было раньше рассказать, что Максимилиан нам не биологический сын. Необходимо было сразу сказать это папе. Тогда бы вы, дети, сейчас не страдали. Я понимаю это. Простите меня, что дотянул до такого.       Не знаю. Не понимаю. В голове полный сумбур. Мне казалось, что папа мной вообще не интересуется. Всё это время я, получается, себя накручивал, отталкиваясь от детских давних обид, но больше ничего плохого папа-то и в самом деле не совершал. Он шёл на сближение со мной по одному мелкому шажочку за раз, позволяя мне самому определять дистанцию между нами, а я, глядя, как у них всё происходит с братом, не желал ждать. Хотел всего и сразу, даже не задумываясь, что ему может быть боязно, что он пугается возможности, что я его оттолкну. Он не обнимал меня так, как Максимилиана, но лет с пяти – шести, когда отец был постоянно на работе, заботился обо мне и брате. Приходил на все дошкольные и школьные мероприятия без напоминаний, занимался со мной. Только боялся лишний раз прикасаться, а я заворачивался в свою обиду, как будто обматывался колючей проволокой. Я не ощущал теплоты его рук, нежность его объятий, но он не всегда знал, что и как нужно проявлять. Папа не умел быть родителем. Как-то я забыл, что он – сирота. Никто ему этого не показывал. А сейчас, трезво обдумывая всё это, в памяти отчего-то всплывает, что мой брат в большинстве случаев первым кидался к папе с объятиями. Он «приучал» папу, в каких ситуациях ему это может быть надо. Делал то, чего не делал я. Вот теперь и пожинает плоды своих трудов, а я давлюсь от зависти. Чёрт! Если бы мы с папой не были такими несговорчивыми идиотами, гордыми, то уже давным-давно можно было бы сделать шаг навстречу друг другу. Но теперь действительно, похоже, поздно. Ему нельзя говорить, что Макс не его сын и точка. Хорошо. Уйду из их жизней, зная, что папа всё же любил меня, пока я сам, своими действиями, не растоптал эту хрупкую любовь.       Внутренний голос нашёптывает, что если бы папа знал о Максимилиане, то всё было бы просто замечательно. Но он не знает. И сообщать ему об этом я не намерен. После того, что я совершил с Максом, он не сделает больше ни одного шага навстречу такому, как я. А этот его шаг я бы уж точно не пропустил, поддержал. Может быть, между нами что-то да изменилось бы? Глупо об этом думать теперь.

*****************

      Вижу, как Максимилиан неожиданно вздрагивает всем телом, резко поворачивается к нам и обращается к отцу: — Раз я биологически не ваш с папой сын, тогда откуда я взялся? – смотрю на брата, хмурюсь. Чего это его вдруг заинтересовал этот вопрос? То никак на эту новость не отреагировал, а теперь вдруг интерес проснулся? Задницей чувствую, что это не к добру. Вот только разгадать его замысел не могу. Что ему даст эта информация? Мы не сможем быть вместе всё равно. Или ему любопытно не поэтому? Возможно, он хочет понять, откуда у него способности, сила? — В то, что я расскажу, будет достаточно сложно поверить. Я и сам не знаю где там правдивая информация, а где была ложь, но расскажу всё, как было. Тебя мне отдали… — Что значит «отдали?» – переключаю своё внимание с Макса на отца. Зря я это сделал, но тогда этого его облегчённого выдоха я не увидел. Зря отвлёкся, ой, зря! – Он что, чемодан или котёнок брошенный? Как это отдали? Кто? — Подожди, Артём. Сейчас расскажу всё по порядку.       Отец собирается с духом. Представляю, насколько ему сложно, да и времени с тех пор прошло немало, восемнадцать лет всё-таки. Но такое событие, из ряда вон выходящее, прочно отпечаталось в его голове. Поэтому изложенные события в его исполнении выглядели вполне стройно и более-менее понятно. Но в голове не укладывается, как можно было совершить такой поступок? — Мне позвонили из больницы и сообщили, что роды начались. Папа две недели перед родами провёл в больнице. Оставив тебя в детской комнате, где о тебя должны были позаботиться медицинские сотрудники и волонтёры, которые развлекали деток, если их не с кем было оставить, я направился к родильным залам. Ожидание, неизвестность – сами по себе очень волнительны и сильно выматывают. Правду говорят, что хуже всего ждать и догонять. Я бы лучше ушёл в работу с головой, но ничего не оставалось, только ждать. Вот так и сидел на стуле, изнывая от волнения, и стараясь не смотреть на мужчину, который тоже был там. Когда сам находишься в «подвешенном» состоянии, неизвестности, то стараешься автоматически отводить глаза от человека, у которого случилось горе. Понимаю, что глупо, но, кажется, что можешь этим «заразиться», притянуть беду к себе. А у мужчины явно случилось что-то страшное. Он обхватил себя руками, раскачивался, как будто находился в каком-то трансе или шоке, и безостановочно повторял: «Что мне теперь делать?» Его одежда так же была в плохом состоянии: грязная, порвана, со следами крови. На лице ссадины и глаза стеклянные. — Кто это был? – Максимилиан скрестил руки на груди и опёрся поясницей о подоконник. — Твой отец. – После этих слов поглядываю на Макса, но он остаётся спокойным. — Ты узнал, что с ним произошло? – обращаясь к отцу, теперь уже вопрос задаю я. — Да, но позже. Сначала ко мне вышел медбрат с бумагами. Необходима была подпись, письменное разрешение на проведение операции, от близкого родственника. Это нужно было сделать, чтобы они спасли жизнь моего любимого, естественно я всё подписал. Когда парень с полученным разрешением бросился назад, я спросил о ребёнке. Он притормозил, замялся, но сообщил, что новорожденный умер. Если семья захочет самостоятельно заниматься похоронами, то надо будет позже подойти к нему или врачу и мне объяснят, как это можно будет сделать. А если мы откажемся (есть семьи, которые не желают вспоминать о таком произошедшем горе), то больница сама обо всём позаботится. У меня из-под ног выбили землю, твёрдая почва исчезла, всё стало так зыбко. Впору самому начать спрашивать: «Что теперь делать?». Вот только не у кого. Я не понимал, как такое произошло? А одна мысль, что ваш папа ничего ещё не знает и ему нужно будет сообщить, вгоняла меня в панику. Тогда ко мне и подошёл этот мужчина. Он извинился, сказал, что случайно услышал о трагедии, которая у меня случилась. Я подумал: он решил, что раз у меня произошло такое, то это нас сближает, хочет выразить сочувствие или самому выговориться? Что бы там ни было, в тот момент у меня было всего лишь одно желание – остаться одному. Но своим вопросом он меня удивил. — Чего он хотел? – спрашиваю обо всём я, потому что, судя по виду, Максимилиана опять вся эта тема перестала интересовать. Он задумчиво смотрит в пол у входной двери, будто бы прожигает там дыру взглядом. — Этот мужчина настойчиво интересовался: из этого ли мы города, тут живём или приехали? Я плохо соображал, но машинально ответил, что местный. Он так обрадовался, словно я подарил ему надежду, вернул смысл в его жизнь. Следующий его вопрос заключался в том, собираемся ли мы куда-нибудь переезжать, ближайшие лет так восемнадцать? Я смотрел на него и не мог понять: чего он от меня хочет, разве это сейчас важно, думать о таких вещах, когда у меня ребёнок умер? У мужчины, похоже, проблемы с головой случились. Я сорвался, начал кричать на него. Он подождал, пока мой поток слов в его адрес иссякнет, и с вежливой улыбочкой заявил, что задаёт все эти вопросы не из праздного любопытства, а потому что, вероятно, мы могли бы помочь друг другу. Я только рассмеялся над его словами. Как он мог мне помочь? Я потерял долгожданного ребёнка, а в скором времени та же участь, возможно, постигнет и любимого супруга. Тогда он и заявил, что может отдать мне своего сына, но только при одном единственном условии, что до его восемнадцатилетия тот будет жить в этом городе, или, по крайней мере, в день своего совершеннолетия находиться здесь. — Что? – вопросы в моей голове выстроились в ряд, но, потом, не желая ждать, полезли к языку, расталкивая друг друга локтями. Сумбур в голове и хаос. – А если бы ты соврал? Или не смог сдержать обещание? Как ты вообще мог это пообещать? И младенец, это же не вещь, которую можно перенести из палаты в палату и никто не обратит внимания. Как он себе всё это представлял? И почему он принял решение отдать своего сына? Из-за того, что ему тебя жалко стало? Нет, это бред… — Насколько я понял, твой биологический отец, Макс, сильно верующий человек. — Верующий? И захотел отдать своего ребёнка? – скривившись, смотрю на отца. – Умоляю! Как такое может быть? — Нет, Артём, у каждого своя вера. А он был скорее, как фанатик, как будто ему всю жизнь что-то вбивали в голову и он в это верил, потому что истинность этого никогда не поддавалась сомнению. Он был запуган. Это как аксиома, которая не требует подтверждений. Кто-то ему сказал, что вот так и так, и он свято во всё это верит и соблюдает, даже не помышляя, что можно нарушить правила. Даже тогда, когда он решился взбунтовать, последнюю порученную миссию намеревался выполнить. Сильно мозги промыли, очень сильно. — Ну, раз Максимилиан с нами, то, как я понимаю, ты ему дал такое обещание. Как? Отец, как ты мог такое пообещать? — Артём. Я не верил, что он говорит обо всём этом серьёзно. Не верил, что он действительно может отдать мне ребёнка. В голове нормального человека такое не укладывается. Да, я сказал, что переезжать, мы не планируем, на тот момент это было абсолютной правдой. Мы купили дом, машину, на работе дела стали продвигаться. Но если бы потребовалось, то, конечно же, мы бы переехали, ведь никто не знает, что его ждёт завтра. — И как это было? Ты сказал, что семья останется в этом городе и он отдал тебе младенца? И почему ему так важно было, чтобы Макс остался здесь? – «бомблю» отца вопросами, расстреливаю, как из пулемета. — Повторюсь, я не верил, что такое вообще возможно. Но мысли о вашем папе, как его уберечь от горя, настойчиво лезли в голову. Да, я сказал, что планирую «свить в этом городе семейное гнёздышко». А ещё поинтересовался, почему он хочет отдать своего ребёнка? — И что он ответил? – да, родители (биологические) у Максимилиана «не фонтан». — Он рассказал, что со своим супругом до недавнего времени жили далеко отсюда. То поселение или деревушка ведёт, насколько я смог понять, обособленный образ жизни. Я, конечно, не хочу говорить об этих людях ничего плохого, но не одобряю такую фанатичную преданность кому бы то ни было. Каждый должен иметь голову на плечах, а не бездумно следовать за руководителем. Знаете, я не считаю себя героем, но послушав речи этого человека, подумал, что ребёнка от него нужно спасать. — Что такого ужасного он рассказал? – что-то внутри стало меня беспокоить, но вот что именно, понять пока не могу, сложно вычленить это беспокойство из общей массы эмоций. — Эту супружескую пару отправили на роды в наш городок их… как-то он их называл, но в данный момент не могу точно вспомнить это слово. Кто-то, кто управляет их поселением, их лидеры что ли. Те, кого все жители слушают и беспрекословно исполняют их указания. На въезде в город они попали в жуткую аварию. Его супруг умер на операционном столе, – отец замолкает, и смотрим оба на Максимилиана, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Возможно, ему и горько слышать, что его биологический папа мёртв, но страдать из-за этой информации он не собирается. Это было очень давно, он не знает тех людей. Отец кивнул и продолжил. – Их «задание» заключалось в том, чтобы родить здесь, осесть и растить ребёнка до восемнадцатилетнего возраста. — А потом, что? Совершить массовое самоубийство? – из меня вырывается нервный смешок. Как-то до боли всё это напоминает секту. Хм.… Когда-то такое сравнение мне уже приходило в голову. — Нет, – отец недовольный моим поведением качает головой. – Этот мужчина был уверен, что в день своего совершеннолетия наш Максимилиан встретил бы свою истинную пару. После чего его родители должны были оставить его здесь, а сами вернуться туда, откуда приехали, чтобы и дальше исполнять свой долг. Но со смертью своего супруга в этом мужчине появилось желание бороться с теми, кто распоряжался их жизнями на своё усмотрение. — Раз он воспылал жаждой борьбы, то зачем отдавать ребёнка? – хоть убейте, не понимаю. — Вера в то, что у его сына будет такая судьба, что встреча с истинной парой уже предначертана, плотно засела в сознании того человека. Когда я говорил, что никто не может знать: встретит свою пару или нет, он злился и доказывал, что всё всегда получалось. А по законам: самое большое преступление, какое только можно совершить – это сознательно разлучить истинных. Он не мог этого сделать. — Хорошо, он верил, что его сын встретит свою пару здесь (аж мороз по коже насколько «чувак» оказался прав), потерял любимого. Так какого чёрта он добровольно отказывался от частички своего супруга? — Ради того, чтобы уберечь от незавидной участи второго сына.       Эта новость оглушила не меньше чем, если бы под окнами взорвалась ядерная боеголовка. — Ещё один ребёнок? – похоже это даже на Макса произвело впечатление, раз он включился в разговор. — Да. Двойняшки. Разнополые: альфа и омега. – Отец минуту переводит дыхание и продолжает. – По словам того человека, так происходит всегда – на свет появляются двое. Природа или Высшие Силы, в которые он так верил, стараются сохранить баланс. И по законам их поселения: оставшись с одним ребёнком в «большом мире», второго они обязаны отправить на «малую родину» в кратчайшие сроки. Есть специальные доверенные лица, которые следят за всем этим. Вот мужчина и торопился «пристроить» альфу в этом городе, чтобы успеть скрыться со вторым ребёнком. Он объяснял, что не желает своему маленькому омеге такой участи. Всего того, через что он прошёл со своим возлюбленным: когда говорят с кем заключать брак, когда рожать, когда отдавать и кому своё дитя. — У Макса есть родной брат? – это известие почему-то отдаёт внутри ревностью. Кто-то связан с ним родственными узами, а я ничем. И нет ни единого шанса, что когда-то что-то сможет сделать нас одним целым. — Да, где-то есть. – Отец поглядывает на моего младшего брата (хотя пора уже так перестать его называть, но не могу), но он снова стоит отрешённый. — И как всё было? Как он спасал второго сына, оставив Максимилиана? – странное чувство. Обычно предпочитали моего брата мне, а здесь кто-то выбрал омегу, оставив его на незнакомых людей, доверив им. — Спустя час, после нашего разговора, этот мужчина подошёл ко мне с одним врачом и медсестрой, которые и помогли всё провернуть. Они изменили медицинские записи и остальное, что касалось больницы, взяли на себя. Конечно, им пришлось заплатить, но это на себя взял биологический отец младенца. К вечеру я узнал, что он сбежал из больницы, прихватив омегу. А альфу отнесли в палату к моему супругу. Пока ваш папа оставался на лечении, я продал наш автомобиль и организовал двое похорон. Одни для нашего сына, вторые для биологического папы Макса. Тот мужчина торопился скрыться и очень убивался, что его супруг будет похоронен за счёт государства. Я обещал, что позабочусь сам об этом. – Отец поворачивает голову к Максу. – Его могила находится рядом с детской, если когда-то захочешь, то я… — Ладно, – мой брат пожимает плечами и опять прожигает взглядом пол. — А он никогда больше с тобой не пытался связаться или ещё что-то? — Нет, Артём. Больше я никогда этого человека не видел и не слышал. Он был сильно запуган и старался исчезнуть бесследно. Должно быть, считает, что опасно возвращаться в этот городок. На прощание он предупредил меня, что «этот ребёнок никогда не был его и не будет моим. Этот альфа уже с самого рождения принадлежит своей паре, только одному человеку и никому больше». – Отец смотрит мне в глаза и тяжело вздыхает. – Странно получилось, да?       Не могу разлепить губы и открыть рот, иначе начну выть и орать от того, как всё вышло. Это что же получается? В день его восемнадцатилетия мы должны были познакомиться? Но расклад Судьбы изменился, потому что вмешался человеческий фактор. И так как мы уже были знакомы, мы в этот день пошли дальше. Мне не нравится думать, что где-то там, кем-то, всё уже предопределенно, но для чего всё это было, если теперь мы не можем быть вместе? И отчего в голову постоянно лезут мысли о той грёбанной деревушке? Это всё Тим виноват. Тогда я раскритиковал его надежды, что это может быть правдой. Но если одного ребёнка всегда отдают назад, а потом и сами возвращаются, то… Бл*ть. О чём это я? Макс рассказывал о том, как ходил к Нику. И тот постоянно говорил фразу «твоя братия», мы думали, что это потому, что у них одинаковые способности, но может быть, что они, как братство какое-то?

*****************

— Давай так, последний раз. – Макс смотрит мне в глаза, удерживая одним взглядом, не позволяя отвести свой. – Ты отказываешься быть со мной – своим истинным, ради того: чтобы правда не выплыла наружу, чтобы папа оставался в блаженном неведении, ради наших родителей? — Ты издеваешься? Сколько можно об этом? Или тебе доставляет это какое-то садистское удовольствие? — Нет, но скажи это, прошу, Артём. — Да. Ты всё правильно понял. — Нет, так не пойдёт. – Максимилиан разочарованно качает головой. – Хочу, чтобы ты это сказал, произнёс полностью, чётко и внятно. — Что произнёс? – вот зачем он мне сейчас мозг выносит, а? Необходимо успокоиться, иначе я его придушу, и проблема решится сама собой. — Скажи слово в слово. Я – Артём, признаю, что мы с Максом, моей истинной парой, можем быть вместе, но добровольно отказываюсь от этого, чтобы наш папа был счастлив. Повторишь это, и всё закончится, я больше никогда не подниму эту тему, ну?       Почему он стал так жесток. Добровольно отказаться, произнести всё это вслух – больно, как будто я собственноручно вырываю у себя из груди душу или разрываю тонкую нить, которая натянута между нами. Это проверка? Он считает, что я этого не смогу сделать? Пойму, что это больно и сдамся? Не выйдет, Максимилиан. Если таков твой план, то он провальный. Вдыхаю полной грудью, сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль помогла сдержаться и не расплакаться, пока буду всё это произносить. Пореветь можно будет потом, когда останусь один. Ух, я оторвусь! Чувствую, наревусь вволю. — Я – Артём, признаю, что мы с Максом, моей истинной парой, можем быть вместе, но добровольно отказываюсь от этого, чтобы наш папа был счастлив. – Хмуро смотрю в сторону брата. – Доволен? — О, да! Более чем! Вполне! – и тут я вижу, как он меняется.       Скрещивает руки на груди, поднимает голову чуть выше, смотрит на меня сверху вниз, приподнимая левую бровь вверх, словно бросал мне вызов и уже победил. В чёрных глазах холод. Нет, не такой холод, как у Ника или Кая, скорее – это холодная решимость.       Меня осеняет. Но уже слишком поздно. Я это знаю, это видно по его виду. Как при замедленной съёмке поворачиваюсь в сторону входа и вижу, как входит папа. Закрывает за собой дверь, бумаги выскальзывают у него из рук и разлетаются по полу. Он слышал, слышал абсолютно всё!       Резко разворачиваюсь к этому предателю. Как он мог? Ладно, мы с отцом не слышали папу из-за этого дебильного освежителя, но Макс.… О, Макс всё прекрасно слышал: и шаги, и запах! У него на руке до сих пор мой браслет. Он проигнорировал мой выбор, моё решение, более того, он подставил отца, не позволив тому как-то объясниться. Специально задал тот вопрос, когда понял, что папа собирается зайти, а мы его не «чуем». Своим вопросом он «приморозил» папу к месту, непроизвольно заставив подслушивать под дверью. Сволочь!!! Зачем он хочет разрушить остатки нашей семьи?       Встречаюсь с ним взглядом и вижу, что я прав. Максимилиан всё делал осознанно. Вот только: я же хотел, чтобы он принимал решения? Получите. Во взгляде Макса легко читается: что он не отпустит меня, что готов крутиться юлой, но найти способ, чтобы и я был доволен, и остались вместе, не позволит сбежать. Он готов биться за «нас» до самого конца и теперь не сдастся. Вот же упёртый!       Медленно поворачиваюсь в сторону папы и поднимаюсь с кровати.