Распад

      Запретный плод сладок, однако, однажды распробовав его, его вкус начинает приедаться и вязнуть на языке, как надоевшая каша. Тогда душа требует новых ощущений, и страждущий готов пойти на самое безумство ради них. Ради высшего пика блаженства и вседозволенности. Я отрываюсь от бокала с дурнопахнущей жидкостью, её вкус на языке остаётся приторно-кислым вперемешку с горечью, отчего горло охватывает спазм. С трудом сдерживая рвоту, я отставляю стакан на столик, ощущая дрожь по всему телу. Ощущение тошноты и булькающей желчи в моём желудке, рвущейся к пищеводу, жгущей моё горло, оставляло невероятное чувство облегчения. Служанки покорно сидели передо мной, совершенно обнажённые, их сковывают толстые цепи. Будучи властительницей благородного дома Горром и одновременно планетарным губернатором, я отвечаю за обеспечением поставки редкоземельных ресурсов, предметов роскоши и продовольствия для нужды Империума. Наш мир, цветущий Сомод, самодостаточен и богат, но без твёрдой направляющей руки его сокровища будут израсходованы неэффективно. Люди должны помнить о труде, чтобы не позволять своим мыслям погрузиться в праздность и превратить отлаженный механизм в расстроенный набор разрозненных деталей. Если они желают лучшей доли, значит они должны вложить соответствующие усилия, даже если придётся забыть сон. Губернатору, облечённому в мантию власти, надобно вкладывать невероятные силы, чтобы обеспечивать стабильность Сомода, постоянно следить за его жизнедеятельностью. Должно ли мне исходить до состояния истощения, тем самым допустить разлад и перебой в работе этой титанической машины? Испокон веков Горромы следили за порядком нашего мира, как не могли бы нерешительные Нои, сердобольные Мосиеи или наивные Давииды; я всю жизнь готовилась перенять предначертанную мне роль, впитывая опыт предков и закаляя разум от расточительного сочувствия к судьбам рабочего люда. Что значат миллионы жизней ради нужд миллиардов? Но даже мне требовалось отдохновение душой и телом, чтобы с новыми силами трудиться во славу Императора. Однако тяжесть моего долга требовала большей разрядки, которую не могли принести обычные пиры, музыка оркестров и мягкость пуховых подушек. Этого было слишком мало для меня. — Госпожа? — голос служанки дрожит, будто съёжившийся под колючей метелью лист. Она ждёт моего слова, любой прихоти, и в то же время боится этого. Ожоги на её прелестной коже воспитали в ней покорность. Я беру в руки другой стакан и направляюсь к ней неспешной походкой, стуча сапогами по кафелю. — Пей, — велю я ей. Служанка задрожала ещё сильней, всхлипывает как побитый щенок, мотает головой в отрицании. Она знает, чего я хочу. Я представляю, что сейчас чувствует эта девица: холодную дрожь по телу, сковывающий холод ужаса, парализующий конечности участившееся сердцебиение, разгоняющее полную адреналином кровь, покрывающуюся колючими мурашками кожу. Ах, до чего же это прекрасное ощущение. — Держи её, — велю я другой служанке. У неё телосложение крепче, отчётливо виднелись плотные контуры мышц под смуглой шрамированной шкуре — толстой, как у хищного зверя. Даже она покорилась моей воле, и сейчас её хватка крепко держит слабо вырывающуюся девчонку, а другой рукой разжала ей челюсть. Наконец, я заливаю полупрозрачную голубоватую жидкость, в которой плавали тонкие пластинки, в рот. Крик боли, переходящий в сиплый скулёж, проносится по залу. Её глотку жжёт концентрированная кислота, в которой плавали частички острого полупрозрачного материала, похожего на стекло. Оно режет изнутри мягкую плоть, кровь густо сочится изо рта, в глазах чистая боль. Я откладываю толстый стакан в сторону и достаю стилет из кожаного чехла, закреплённого на бедре, и присаживаюсь на рядом. Служанка хнычет, не в силах выговорить ни слова. — Тише, тише, моя девочка, всё хорошо, кушай-кушай, — шепчу я ей в ухо нелепые слова, глажу её по голове свободной рукой. Другая плавно направляет лезвие, щекочет рёбра, а затем медленно вводит лезвие в промежуток между ними. Она вздрагивает, как ошпаренная, дёргается, а следующий взмах погружает стилет в следующий промежуток, протыкая насквозь лёгкое. Иногда я делаю продольные надрезы, наслаждаясь податливостью хрупкой плоти, которую с лёгкостью рассекает холодный острый металл. Из горла раздаётся бульканье, кровь вперемешку со слюной вытекает пузырями, вспенивается. Я смотрю в её глаза, такие беспомощные глаза, сжатые зрачки, и слежу за тем, как они становятся мутными и тусклыми. Мука длится долго, но смерть приходит милосердно быстро. Такова моя награда. — Молодец, — хвалю я другую служанку. — Ты хорошо послужила. Отнеси её на кухню и испеки, я голодна. Вторая молча кивает и взваливает на плечо окровавленное тело собственной сестры. Она абсолютно покорна. Она совершенно сломлена. Вдобавок, нема — язык и голосовые связки хирургически удалены. Я могу позволить всё что захочу. Я имею право распоряжаться жизнью этих людей так, как мне заблагорассудится. Император наделил меня этой властью. Когда слуги подносят мне огромное блюдо с запечённой подопечной, и я вкушаю первый кусочек её нежного мяса, я чувствую себя окрылённой. Напряжение словно смывает волной чистого удовольствия, а разум испытывает божественную благодать. Плоть от плоти, я причащаюсь человеческой сутью, как наш Владыка силой наших молитв и душ. Я на шаг приблизилась к всевышней силе. И однажды она потребует большего.