Чушь собачья

Хмурое лондонское утро кто-то будто набросал сангиной на ватмане: седые тучи, облепившие небо, серые дома с угольными окнами, сизые голуби, отражающиеся в грязных лужах. Неведомый художник растушевал белесые клочья тумана, стелющегося вдоль бордюров и карнизов. Узкими штрихами обозначил чёрные машины с блестящими от мороси боками. Гермиона, Рон и Гарри стояли на крыльце знаменитого дома на площади Гриммо. Сентябрьский ветер дёргал рекламные щиты, подбрасывал опавшие листья и поддувал в полы пальто. Гермиона поёжилась: — Миссис Частейн опаздывает. Может, зайдём внутрь? — Подождём ещё немного, — предложил Гарри. — Мы договорились встретиться на крыльце. — Думаете, дело стоящее? — хмуро спросил Рон, зевая. Замёрзшая Гермиона пожала плечами. — Она сказала, у неё какое-то важное предложение. Касается всех троих, — в который раз повторил Гарри. — О! Вы уже здесь! Собрались все трое! Какая честь для меня! А я заставила вас ждать! К крыльцу процокала миниатюрная дамочка лет сорока в рыжем пальто и шляпке-котелке, будто попавшая сюда случайно из начала прошлого века. — Хелен Частейн, фонд магической истории! Она энергично пожала всем руки, не снимая кожаных перчаток. — Что ж, пойдёмте в дом, — пробормотал Гарри. — Извините за беспорядок. Мы с Джинни живём в Годриковой Впадине. А Кикимер, бедняга, помер... Внутри всё осталось таким же, как и раньше: тёмный коридор, троллья нога с зонтиками, газовые рожки на стенах. На кухне было относительно чисто, разве что пахло нафталиновыми шариками и отдалённо — толчёной гвоздикой. Над гладким длинным столом висели кастрюли и сковородки, тусклые из-за слоя пыли. Миссис Частейн чуть шею не сворачивала, оглядывая дом. На кухне она начала тихонько повизгивать от восторга. — Друзья мои! Я делаю вам потрясающее предложение! Этот дом должен стать домом-музеем команды Гарри Поттера! — она замерла, наслаждаясь произведённым эффектом. — Ведь это поистине историческое место! Здесь Орден Феникса разрабатывал планы контрнаступления против кровавого режима Волдеморта! — Сколько мы за это выручим? — тут же навострился Рон. Гермиона поморщилась. Пока они с Хелен принялись обсуждать выручку и затраты, она взяла Гарри под руку и отвела в гостиную. — Что с ним, как думаешь? После того, как всё закончилось, он только и бредит деньгами. Представляешь, пару недель назад, когда к нему у Фортексью подошли поклонницы за автографом, Рон заявил, что пора брать с фанатов деньги! Гарри вздохнул. — Знаешь, на первом курсе мы наткнулись на зеркало Еиналеж. Там видишь то, чего получить не можешь. Так вот, я видел там своих родителей. А Рон… он видел себя капитаном команды, видел себя со снитчем в руке, старостой. А ещё он видел себя богатым. Ты же видела, Уизли скромно живут. Над его костюмом на Святочном балу все смеялись. Вот и результат. — Боже… Но нельзя же так… — она расстроенно развела руками. — У нас небогато, но мы не нуждаемся! Что за патологическая жадность? Из коридора раздался какой-то лязг, визг Хелен и Гарри решительно поспешил туда. Гермиона вздохнула и огляделась. Она давно не была здесь. Пыль лежала теперь везде: на книжных полках, на ломберном столике, на подоконниках. Она знала, почему привела Гарри сюда. Ноги сами принесли. Потому что тот единственный кусочек давней ночи ещё хранился в сердце, пусть и запрятанный на самом дне под кучей других воспоминаний. В спальне, где они ночевали с Джинни, когда здесь ещё размещался штаб Ордена, всегда было холодно. Хотя Молли натапливала комнаты и согревала чарами, колючая стужа по ночам пробирала до костей так, что невозможно было заснуть. Гермиона подозревала, что дело не в отоплении. В каком-то из фолиантов, найденных внизу, в библиотеке, она вычитала, что волшебные дома отражают состояние своих хозяев. И поскольку душа Сириуса была изувечена Азкабаном, дом на площади Гриммо, 12, никого не грел. Дрожа, Гермиона спустилась на кухню, чтобы выпить горячего чаю. Было так темно, и совсем не хотелось зажигать свет, чтобы кого-нибудь не разбудить. И только крохотный огонёк Люмоса озарял высокие шкафчики, пока она доставала чашку и отыскивала коробку с чаем. — Не спится? — Ой!.. Гермиона выронила жестянку, и сухие листья рассыпались по полу. Рядом стоял растрёпанный Сириус в своём бархатном халате. Универсальным движением палочки он собрал чай и поставил обратно. — Прости. Я напугал тебя. Почему не спишь? Вы целыми днями всё здесь намываете и чистите, я думал, ты устала. Гермиона отвернулась и глухо ответила: — Холодно. Мне холодно в этом доме, Сириус. И тут же подняла на него глаза и поправилась. — В твоём доме. Прости. — Ничего, — он положил руку ей на плечо. — Давай я тебя обогрею. — Но, Сириус. Я... — Это моя обязанность, как гостеприимного хозяина и друга, — тепло улыбнулся он. — Вы ведь с ребятами спасли мне жизнь, помнишь? Пошли в гостиную. И когда в старом камине ярко запылал огонь и весело затрещали настоящие поленья, они уселись прямо на ковре, среди подушек, а Сириус ухитрился принести две кружки восхитительного горячего шоколада. Гермиона растаяла от негаданной заботы. Сириус ни слова не проронил об Азкабане: он травил такие смешные байки, что она хохотала, зарывшись в подушку, чтобы никого не разбудить, а иногда вытирала слёзы смеха. — Ты — лучший рассказчик! Боже… У меня живот болит от смеха… — Я рад, что ты отогрелась. И тебе очень идёт улыбка. Будто солнечные зайчики скачут. Кстати, я добавил в шоколад капельку коньяка, ты ведь не против? — О, нет, как ты мог? — она шутливо стукнула его в плечо и снова рассмеялась. Потом они долго сидели и просто смотрели на танцующее пламя за кованой решёткой очага. И это было так восхитительно просто и завораживающе, так уютно и умиротворительно, что Гермиона просто облокотилась на Сириуса, вальяжно опиравшегося на спинку кресла. Изнутри, где-то в груди, теперь тоже пылал небольшой костерок, согревающий душу, он дарил надежду, что всё будет хорошо. Гермиона и сама не заметила, как её разморило, и она доверчиво положила голову на колени Сириуса. Какое-то время она смотрела на него снизу вверх, наблюдая и лениво размышляя над тем, почему раньше не замечала, какой же он красивый: пронзительный взгляд, прямой нос, узкие губы, прячущиеся в усах. «Мягких… наверняка, мягких усах. И глаза в темноте, как синие звёзды... Си-ри-ус... Вспышка света...» Сириус рассеянно гладил её по волосам, иногда будто исподволь задевая висок или щёку, и от этого хотелось замурчать, как кошка, и потереться, прося «ещё». Может, он приврал про "капельку коньяка", но Гермионе было плевать. — Скажи, ты будешь ждать Гарри с войны? — вдруг спросил он. — Вот уж дудки! — фыркнула Гермиона. — Я сама с ним пойду! — Девушки должны ждать своих парней с войны. Но я ценю твою храбрость. — Своих парней? Гарри — не мой парень! — Вот как? — Сириус склонился над ней, с любопытством заглядывая в глаза. — А с кем же ты встречаешься? Она замолчала. Неудобно было сознаваться, что ты настолько непопулярна в школе, что… — Если Гарри мне не соперник, я буду твоим парнем. Согласна? Он смотрел на неё сверху вниз абсолютно серьёзно, но Гермиона не смогла сдержать смущённой улыбки. — Обещаю не обижать тебя и защищать от всяких придурков. И не трогать твоего кота. Ну, что скажешь? — Я подумаю, — кокетливо пообещала Гермиона, прикрыв глаза и продолжая наблюдать за ним сквозь ресницы, пока не заснула. А он всё гладил её, продолжая смотреть, как отблески пламени румянят девичьи щёки... «А потом он погиб…» Ни тела, чтобы оплакать. Ни могилы, чтобы навестить. «Если бы я знала, если бы я только знала, Сириус...» Гермиона вернулась в жестокую реальность. Его здесь больше не было. Он так и не успел услышать ответ, согласилась бы она стать его девушкой или нет. И никогда не услышит. Сглотнув комок в горле, она решила подняться наверх. В спальне Сириуса было тихо. Мёртво. Гермиона обошла всё по периметру, легонько касаясь то пыльного комода, то покрывала на постели. Выцветшие постеры на стенах уныло шептали о том, что их эпоха ушла. Задержав взгляд на голых девицах, Гермиона подумала, а стал бы Сириус ставить у кровати её фото. «Вряд ли. Всё это чушь собачья». Она усмехнулась от такого каламбура и увидела в углу старое мутное зеркало в полный рост. Гермиона встала напротив, разглядывая себя. Сегодня впервые за долгое время захотелось надеть красивое малиновое платье, подвести глаза и накрасить губы. И причиной тому был вовсе не Рон. Сегодня совершенно неожиданно приснился Сириус. Он был собакой, вернее, большущим лохматым чёрным псом, и вдруг превратился в самого себя… небрежно элегантного и красивого, в длинном малиновом жакете, с волнистыми волосами, рассыпавшимися по плечам. — Привет, Гермиона… Он вдруг оказался так близко, что яркая синева смеющихся глаз ослепила. Гермиона вздрогнула. Сердце вдруг заколотилось с перебоями. От Сириуса почему-то ароматно пахло луговыми травами и немного — коньяком. Он протянул руку и провёл по её щеке, отводя непослушную прядь. А другой рукой обнял, тесно прижимая к себе. — Гермиона… И склонился, легко коснувшись губ своими бархатными... А потом зазвонил чёртов будильник: встреча была назначена на восемь утра. Гермиона поняла, что крепко сжимает раму, так, что побелели суставы. Она бросила взгляд в зеркало, снова вспомнив утро. Чёрный бюстгальтер сжимает грудь, будто ладони Сириуса... Винная помада по губам скользит, словно его легкий поцелуй... Ветер на улице ласкает прядью волос щеку — как невесомые касания синеглазого мага... Но его больше нет. Есть только непролитые слёзы. И с помощью Рона забыть его никак не получается. Хоть вой на луну, как дикая бродячая псина... Она задумчиво вывела пальцем на пыльном зеркале: «Сириус» и оставила поцелуй. «Его не вернуть. Прошлое мертво. Тогда почему так больно?» Гермиона ещё раз обошла комнату — прощальный круг — и подошла к порогу. На мгновение она обернулась и бросила взгляд на испачканное зеркало. Оттуда на неё смотрел Сириус. Сириус Блэк. Настоящий. Живой. Он широко улыбался и что-то говорил одними губами. Если постараться, можно было прочесть: «Гермиона».