На перекрестке снов

— Ну что ты от меня хочешь? Максим, ты же видишь, всё бесполезно! Меня не переделать, не перекроить. Ну, зачем я тебе сдался? Отстань! Отвяжись, дай сдохнуть спокойно. Львов положил руку на плечо Командору, успокаивая. Тот раздражённо сбросил её. Повёл плечами, как будто от холода и тряхнул седой головой. Максим вертел в руках пистолет, ошарашенно разглядывая тёмную сталь. В голове вертелось лишь одно: «Успел!» Несколько минут назад ворвавшись в сумрачное нутро командорской берлоги, он застал хозяина на кухне. Иван был так сильно чем-то увлечён, что не отреагировал на звук хлопнувшей двери. И не заметил даже, как запыхавшийся друг несётся к нему на всех парах. На пороге Львов притормозил, гипнотизируя взглядом предмет в руках Седого. А когда он понял что это, в буквальном смысле остолбенел. Пистолет! Командорский наградной, он хорошо его помнил и на ощупь тоже. Не раз просил он Ивана подержать, рассмотреть получше. И с разрешения хозяина даже опробовал его меткость в тире. Максим знал, какой смертоносной может быть эта штука. А то, что Горский сейчас на его глазах заряжал обойму, методично заправляя её патронами, сулило только одно… — Ты что надумал, а? — взволновано прокричал парень. — Совсем с катушек съехал? Иван вздрогнул, растерянно взглянув парню в глаза: — Ты?!... Успел, значит… Ну и чуйка у тебя… После, усмехнувшись горько, с вызовом произнёс: — Уходи! Я тебя прошу, Салага. ПРОВАЛИВАЙ! — и, опустив голову, тихо добавил: — Как мужика прошу! — Так вот, я тебя тоже как мужик мужика прошу — ЗАВЯЗЫВАЙ! — Максим в успокаивающем жесте поднял ладони, незаметно продвигаясь вперёд. — Я не уйду, Батя, даже не мечтай. Не для того весь город перешерстил, друзей наших на уши поставил. Чтобы всё бросить, отступить? Нет уж! — и одним броском оказавшись возле Горского, мимолётным движением вырвал пистолет из его рук. Выдохнул с облегчением. Заглянув в метущие молнии глаза цвета стали, он продолжил говорить: — И знаешь что ещё… — голос предательски дрожал также как и руки сжимающие ствол: — У нас всё получится. Ты выздоровеешь, а потом мы… — И?! Что потом, Максим? Да никаких «МЫ» уже нет, и не будет! — Нет, будет! — упрямо повторил Львов, — будет, я сказал! И хватит, Батя, втирать мне эту пургу. Теперь я решаю! Я принимаю решения и отвечаю за них. За нас! Львов опасно навис над мужчиной, уперев кулаки в поверхность стола. Он был зол как дьявол и сил сдерживаться почти не оставалось. — Мне глубоко насрать на твои метения. Хочешь узнать почему? — быстрым движением ухватил Горского за подбородок и резко вздёрнул вверх. — Смотри мне в глаза, Ваня, и внимательно слушай, — Максим не шутил: — Ты виноват! Иван попробовал отвернуться, но парень не позволил. Он пристально смотрел в исхудавшее лицо и падал... Всем своим существом, разбитым сердцем нёсся в отчаяние потухших глаз. — Ты виноват, — повторил с нажимом, — также как все мы. Ни больше, ни меньше. Так что, всем троим застрелиться? Это была минута истины. Именно тот момент, когда надо ставить точки над «I». Понимание того, что именно сейчас Максим теряет Горского не только для себя, но и для всех остальных, для жизни — убивало почище смертельной болезни. И парень решился идти до конца. — Батя, ты же был нашим ориентиром, скалой. Стеной, блядь, за которой можно было всегда спрятаться. Отогреться, когда уже совсем невмоготу, — умолк на минуту, переводя дух. — А, ты… — Что я, — взорвался Горский, — ну что я?! Я устал, Салага. Тащить всё на себе. Обо всём думать, обо всех переживать. Меня предают… — тяжёлый кулак с силой впечатался в столешницу. — Вы предали меня! — осколками битого стекла ворвались в мозг обидные слова. — Сергей, Серёжка мой… И ты… Ты ведь тоже… — Чёрта с два! Никто тебя не предавал, просто у всего есть срок. И у нашего терпения тоже. Змей сдался, не выдержал. А я нет… Я не сдамся! Парня уже всего колотило как от электрического разряда. И гнев — необузданный дикий зверь, выдирал клочьями из мозга остатки здравомыслия. — Ты, Ваня, редкая сволочь, — по-Змеиному шипел Львов. — Сукин сын! Решил легко избавиться от проблем, пустив себе пулю в лоб? А ты о нас подумал? — О ком «о нас»? Никаких «нас» нет. И Серенького…Его не стало… Ты ЭТО понимаешь?! — последнюю фразу мужчина прокричал. Закашлялся. Отдышавшись минуту, продолжил, выговаривая каждое слово с большим трудом: — А я… Калека! Ничтожная тень того, кем был когда-то. Ноги не ходят, в штанах нихуя не стоит. Я пью! Ты же видишь — уже не могу без алкоголя. — И всё равно — опуститься не дам, — Львов сказал, как припечатал. — Ни за что не позволю! — изо всех сил он старался быть убедительным. — Максим, — устало просипел вконец охрипший Горский, — верни мне «Стечкина». И… я тебя очень прошу. Как друга прошу, купи мне выпить! Не могу больше… Возьми пол-литра внизу, в ларьке и уходи. Устал я препираться. — Я же сказал: напиться не позволю! — снова закипая, ответил парень. — Ну, тогда съебись отсюда! — зло проскрежетал Седой. — Видеть тебя не хочу! — Ах вот как, не хочешь? — в тон ему ответил Львов. — А я так очень хочу. Сильно хочу…ТЕБЯ! И сейчас возьму то, что уже давно должно быть моим. Максим подскочил к Седому и быстро завёл его руки за спину. Растерявшись всего на минуту, Иван стал вырываться. Не тут-то было! Злость, что кипела, словно смола в адском котле, придала Максу недюжинные силы. Мужчина отчаянно сопротивлялся, рычал, изворачивался верхней частью корпуса как мог. Но разъярённого парня свалить было невозможно. Сильнее заломив запястья, практически выворачивая суставы, он зафиксировал их одной рукой. Другой же, со всей дури прижал Ивана к столу и навалился своим весом на спину. Край столешницы больно давил в грудь, не давая нормально дышать. Но это были всего лишь цветочки по сравнению с тем, что произошло дальше. Когда, освободив одну руку, Львов попробовал стянуть спортивные брюки Горского вместе с бельём — тот взвыл. Затем, витиевато выругавшись, стал сопротивляться с удвоенной силой. Тщетно… В Максиме сейчас бурлило столько нерастраченных упрёков, злости и отчаяния, что остановить его не смог бы и локомотив, несущийся на всех парах. — Что, Батя, не хочется быть снизу, да-а? Неприя-ятно тебе… — растягивая гласные, издевательски процедил Львов, — а как нас под дурь свою принципиальную прогибать, так ты мастак. Где теперь Серёжка? А? Не-ет Серёжи, уби-ил ты его безразличием. Меня убиваешь. Голову заморочил своими забубонами. Не подпускал, шанса даже не дал. Весь мозг съел. Вслушавшись в то, что ему говорили, Седой пропустил критический момент. Звук расстегнувшейся молнии его отрезвил. А когда, что-то твёрдое ткнулось в голую ягодицу, он тут же дёрнулся и, максимально выгнувшись в пояснице, попытался сбросить наглого мальчишку. Не вышло… Не растерявшись он тут же с силой рванул вперёд. — Куда?! А ну стоять! — рыкнул парень. — Хватит убегать, Батя! Добегался…. — Совсем ебанулся? Руки убери. Вот жеж придурок озабоченный. Максим, я приказываю: отпусти! Львов не отвечал. Обжигая тяжёлым дыханием, продолжил протискиваться членом к заднему проходу мужчины. — Макс! Не смей… сука! — прошипел в отчаянии Горский. — Остановись, пока сам до тебя не добрался. — У тебя был шанс! Я был весь твой, Батя. Но ты не взял… не дал мне ни любви, ни ласки. А я дам! Обещаю, тебе понравится. Ну, если конечно дёргаться не будешь... — зло усмехнулся в командорский затылок от чего волоски на теле Ивана встали дыбом. — Ну, ты даёшь… сынок, — огрызнулся взбешённый мужчина, — с тобой не соскучишься. И не расслабишься. По напряжённой спине пробежал нервный импульс, отдаваясь волнением в паху. Когда до Ивана дошло, что его возбудили грубые захваты Максима, он замер, не веря собственной реакции. Сильные руки стальными наручниками стискивали запястья. Тело в капкане жёсткого захвата непроизвольно стало отвечать, поддаваясь бёдрами назад во власть крепкого члена елозившего по коже ягодиц. Уткнувшись головой в дерево столешницы, ощутил прерывистое дыхание на своей шее. После жёсткий поцелуй, укус, касание языка по наливающейся красным отметине. Чувствовалось, что парень уставал от долгой борьбы но, похоже, отступать не собирался. Поединок выматывал, высасывал силы у обоих. А вот Иван секунда за секундой сдавал свои позиции. Главное — он проигрывал морально, а сильнее или слабее физически в данный момент роли не играло. Он знал… Понимал прекрасно, что задолжал этому мальчишке. Помнил, как долго тот ждал, надеялся, верил. Какой долгой дорогой прошёл, чтобы стать с ним одним целым. Макс не Серж — понравились-разонравились, здесь не пройдёт. Максим Львов, его Салага — самый цельный человек среди них. Насколько он моложе остальных в их тройке, настолько же серьёзнее и рассудительнее в душевных вопросах. Зажатые в тисках сильных рук, запястья за спиной отчаянно ныли. Жаркое дыхание обжигало макушку, заставляя мурашки бежать по взмокшей спине. Макс уже рычал по-звериному, прикусывая мочку уха. Бежать, уползти, избавиться от жёсткого захвата не давала тяжесть чужого тела. Без упора, который так некстати теряли плохо слушающиеся ноги, избавиться от насильника было невозможно. Сползшее к щиколоткам бельё отдавало на откуп озабоченному парню призывно оголившийся тыл. «Сейчас! Я сейчас, Ваня», — обезумевший от выброса адреналина, Львов твердил, не преставая, продолжая двигать бёдрами. То, что пыталось ворваться меж ягодиц Горского, казалось огромным. Нежелание отдать на поругание беззащитно выставленный вход, сменилось паникой. Влажный палец проник сквозь сжатое кольцо мышц. Иван задёргался, захрипел, пытаясь уползти, но второй палец зафиксировал на месте, разминая, приручая к вторжению. — Не надо! Не делай этого! — проскрипел Горский. — Ты же первый пожалеешь… Опомнись, Максим! — Поздно, Батя! — сиплый шёпот в области лопаток. — Я не могу остановиться. Прости… Прости, Ваня. Ты расслабься… Дай мне… Я так больше не могу! Пальцы тянули, растягивали неподатливое колечко плоти. Вдруг ритмично задвигались, нащупав простату, вырвав-таки полувсхлип-полустон. — Какой ты горячий и такой узкий… Родной мой, любимый… Позволь мне… — шёпотом куда-то в висок. Лицо Командора исказила презрительная гримаса. — Прекрати нести эту пидорскую хрень… — последняя попытка достучаться до Максима с треском провалилась: — Ты же порвёшь меня… Не смей… Ма-акс! — стон вырвался наперекор сопротивляющемуся из последних сил Седому. «Нашёл таки… Добрался, негодяй. А чёрт! Ммм…» — Ммм… — рождалось где-то глубоко внутри и вырывалось с тяжёлым дыханием наружу. То ли от боли, то ли от ощущения разряда тока в собственной промежности появлялся этот низкий, грудной звук. Что значит какая-то там боль в сравнении с унижением? Ерунда, чушь, пустяки! Сколько её было и сколько ещё будет, не привыкать! Но как же мерзко, противно было оказаться в такой дикой ситуации. Так унизительно Иван себя ещё не чувствовал. Падал последний бастион мнимой натуральности, в который мужчина цеплялся из последних сил. В этот момент он как никогда остро ощутил, что хочет жить! Осознал, до какой черты докатился, в буквальном смысле до точки невозврата. До животного состояния, при котором контроль над собственной судьбой уходил в чужие руки. Ну, пусть не чужие, а самые что ни есть родные. В руки любимого человека, но доведённого до крайней степени отчаяния. Пальцы пропали на миг, и Иван содрогнулся от чувства потери. Резкий рывок, и Горский уже лежит спиной на столе. Сильные руки разводят его бёдра, бесстыдно открывая для себя. — Да ты завёлся! Смотри-ка у тебя встал… — Голос Макса было трудно узнать, из-за дикого возбуждения, что в нём клокотало. — Хм… Пидорская хрень, говоришь?! Ты же хочешь, да?! Ну, скажи мне! — прохрипел Макс, наваливаясь сверху. — Хочешь? Безумием несло от голоса мальчишки. Безумием заполнились зрачки, пожирая горький шоколад радужки глаз и вместе с тем заражая Ивана. — Максим, Ма-акс… — хрипло дыша, вздымалась мощная грудина, и что-то дикое клокотало в ней. — Да возьми уже… Чёрт! Трахни, раз так приспичило… Только аккуратней бля-ядь, — то ли возмущённо, то ли утопая в желании, когда на полу вставшем члене задвигался чужой кулак. « Хорошо-о! О-о! Как же…», — додумать не дали. Максим коснулся пальцами пересохших губ мужчины, пытаясь погрузить их во влагу рта. Ему не позволили, с силой сжав губы. Как и не дали вовлечь в поцелуй. Мужчина отвернулся, прошипев: — Давай! Хватит нежности разводить, еби уже. Ну…! Но парню не нужны были команды. Он сам решал, когда и что делать. Сейчас приказывать ему не мог никто, даже Командор. И опять Львов разыграл карту по-своему. В очередной раз, получив немой отказ от поцелуя, он лишь хмыкнул Седому в сомкнутые губы. Демонстративно, один за другим облизал каждый палец. А после начал медленно сползать вниз, плотно прижимаясь к груди Ивана. Кожа к коже, напряжёнными сосками ощущая дрожь взмокшего командорского тела и затаённо тому улыбаясь. Опустился ещё ниже и жадно впился в слегка эрегированный член мужчины. — А-а! — вот и всё что услышал, когда добавил к сладкой муке губами, ещё два пальца в слегка растянутый вход. Но после ни звука, ни стона… И только хриплое дыхание было ответом всем его стараниям. — Мой! — тёплая плоть по языку. — Наконец-то! — пряный запах щекочет ноздри. — Возьму! — тяжесть прилившей крови оттягивает пах. — Всего без остатка… — мощное тело под ним бьётся как в горячке. Третий палец во входе, вырывает спазм, яички мужчины сами сжимаются в ладони, а дальше толчок… ещё… бёдрами… тело движется навстречу, с силой насаживаясь на пальцы. И с каждым толчком — вниз, туда, в затвердевший пах Максима, несётся тягучая волна приближающая разрядку. Жажда обладания доводит разум до точки кипения, побуждая взорваться. Разнести в клочья, к чёртовой матери несовершенство хрупкой человеческой плоти, выпуская на свет торжество чистой энергии оргазма. — Такой сильный, родной, единственный… — бессвязное бормотание волнует плоть в паху. — Ванечка… — Ну… кончай уже… трепаться. Сделай это! — выстонал Горский. — Или кишка тонка? Вот тогда-то плотину и прорвало. Намеренная грубость Командора спровоцировала странную неожиданную реакцию. В глазах Максима больше не читалась ни нежности, ни любви. В расширенных зрачках как в чёрных космических дырах не было ни жизни, ни искры человечности. Что-то дикое, не из этого мира и точно не из этой реальности вырывалось сейчас наружу. Казалось, Максим вдруг изменился. Стал ещё выше ростом, развернулся в плечах, лицо приобрело хищное и крайне опасное выражение. А за широкой спиной, быстро сгущаясь, заколыхался сизый туман. А перед ним на грубо сколоченном столе, разметав спутанные косы, теперь лежал со связанными руками заклятый враг, его долгожданный пленник и самый желанный любовник. Существо способное противостоять по силе любому, но абсолютно беспомощное против его магии. ОН поднимает ноги пленника, складывая тело практически пополам, заставляя бесстыдно открыться. Целует по очереди каждую ногу под коленкой, вырывая нарастающий стон, опускается меж бёдер и ввинчивается языком в мягкое уже податливое колечко. Пленник на столе выгибается, опасно свешиваясь со стола. ОН продолжает методично трахать языком самое потаённое место любовника. ЕМУ просто необходимо сейчас утвердить свою власть над могучим воином, доведя того до исступления. «Сладко… Ах как сладко, это запретное наслаждение… И он сейчас побеждён и полностью в моей власти. Пусть просит, умоляет о милости… Мой Йохан!» Викинг под ним гортанно застонал и в сумраке комнаты ярко вспыхнули факелы. ОН вошёл, ворвался. Отрезал пути к отступлению. Медленно-тягучими, ритмичными движениями доводя до края. Убивая невозможностью прикоснуться к себе и закончить, наконец, сладкую пытку. По венам струится огонь, наполняя ЕГО корень дикой энергией. Под НИМ мечется крепкое тело в буграх мышц. Искрятся, переливаясь в отсветах пламени капельки пота. Скрип мебели под любовником говорит о нарастающем темпе. Откровенность звуков шлёпающей плоти о том, что разрядка близка! Дорога пройдена до конца. Крепость пала, её штандарты у ног победителя. Битва выиграна… Проиграна? ОН вбивался, не переставая, в уже податливое, сложенное вдвое тело. Дотягивался губами до кровоточащих отметин под верёвками, жёстко удерживающими руки. И не отрывал взгляда от раскрасневшегося, бесстыдно стонущего Викинга. ОН пил, высасывал его силу и тут же возвращал сторицей, пронизанную магией. Вот оно! Лицо пленника исказилось в преддверии оргазма. ОН увеличил темп и прошептал любовнику в висок: — Давай… излейся… отдай мне своё семя, Йохан! Викинг вскрикнул в последний раз и бурно излился в давно жаждущий того рот колдуна. * * * «Что это было?» — Иван с трудом хватал воздух. — «Сколько времени прошло? Что это за морок?» Тело затекло, спина нещадно ныла в неудобной позе, но сил двигаться всё не появлялось. В поле зрения появился Максим с полотенцем в руках. Он что-то делал, суетился, пытался обтереть влажную кожу Седого? После одевал плохо соображающего Горского в банный халат. Обняв за плечи, вёл в комнату слегка пошатывающегося друга. Виновато отводил взгляд, когда услышал шипение неудачно присевшего на стул мужчины. Командор так и не поинтересовался у Макса, видел ли он то, что и сам. А тот, посчитав видение лишь плодом собственной нездоровой психики, побоялся спросить. Парень действительно чувствовал вину и не мог понять, что за демон в него вселился. Не один из них до конца дня так и не произнёс ни слова. Вечером Максим тщательно массировал ноги Седого и так увлёкся процессом, что не заметил важной вещи. Как Горский с немалым изумлением рассматривал следы на своих запястьях. Такие глубокие бордовые отметины могли появиться от перетяжки жёсткой верёвкой. Иными словами его руки всё-таки связывали, вопрос: КТО и КОГДА? Иван недолго ломал голову над приключившейся с ним метаморфозой. Ему просто не дали сосредоточиться на проблеме. Львов ни на минуту не оставлял друга и частенько его забота выливалась в бурный секс от которого у обоих срывало крышу. Иван прекратил сдерживать себя и отдавался на полную новым ощущениям. Максим не мог оторваться от вожделенного тела. Вся страсть какая-то болезненно-выстраданная была направлена лишь на то, чтобы доставить Командору самое большое удовольствие. Иван по-прежнему вёл себя в постели не слишком эмоционально. Лишь дышал хрипло и крайне редко стонал. Но с какой страстью он отдавался, с готовностью насаживаясь на крупный член парня. Он же задавал темп и силу толчков и позу выбирал тоже сам. А Макс таял, брал, как самую большую драгоценность всё, что предлагал ему Горский. Он хотел отдать всю свою любовь и нежность это удивительному человеку. Но оказалось, что Ивана не интересуют все эти телячьи нежности. Чистый, ничем необремененный секс. Жёсткий: до боли, до кровавых отметин на теле и простынях. На пике Львов часто выстанывал, повторял имя любимого. Нёсся в удовольствие, как в провал к центру Земли и, казалось, что наступит момент, когда возврата уже не будет. А Иван продолжал молчать, дышать на всхлипе и рычать, кончая. И чем ярче, крышесноснее были их оргазмы, тем мрачнее становился мужчина в повседневной жизни. Замечал ли Максим неладное? Несомненно! Но по-прежнему продолжал малодушно обходить эту тему. Ну как же, впервые за тысячу лет Ваня с ним не спорил, не качал права. Вёл себя очень спокойно, выполнял предписание врача, не отказывался от еды. Он не был похож на себя, но Максим не заморачивался по этому поводу. Ведь всё компенсировал шикарный секс и по настоящему отзывчиво-страстный любовник в его постели. Мужчина, наконец, перестал зажиматься. Напротив! То, как бесстыдно он отдавал себя самым откровенным ласкам, немного пугало Львова. И в то же время заводило до одури! Почти месяц пролетел как во сне. В сладком, тягучем и невероятно эротическом. А потом в их квартиру позвонили. Если бы Макс пришёл раньше, то вероятно выставил бы непрошеного гостя за дверь. Вернее даже не впустил. Но так сложились звёзды, и в тот день он задержался в универе. И Иван всё решил сам. — Вот, Максим, познакомься! Мой сослуживец Фёдор Хряков, — Иван потрепал однополчанина по плечу. — Он пока поживёт у нас. — Да мы знакомы с Федей, — улыбнулся в ответ парень. — Какими судьбами к нам? Хряков долго в пространных фразах описывал его житьё с некой Антониной. А также её вредность и крайнюю несговорчивость в некоторых вопросах. А после признался, что за какую-то несерьёзную провинность был выгнан коварной сожительницей прямиком на улицу. И он так благодарен Ивану Владимировичу за предложение пожить у него, что просто «слов нет». Но если бы Макс только знал, за какую такую провинность был изгнан Фёдор из семейного гнезда, то ни за что бы не оставил Ивана с ним наедине. Если бы расслышал позвякивание стекла или бульканье в сумке гостя, то не повёлся бы на невысказанную просьбу Командора. Максим в упор посмотрел на любовника, но ответа так и не последовало. Он отказался поужинать с друзьями и быстро собравшись, ушёл к себе домой. А на следующий день, после занятий, затарившись в магазине съестным, Львов быстрой походкой вошёл в парадную старой хрущёвки. Поднявшись наверх ещё на подходе, он услышал разухабистую песенку из приоткрытой двери их квартиры. Внутри что-то противно ёкнуло. Предчувствие, наверное? Именно то чувство, которое никогда Львова не подводило. В отличие от близких ему людей. Дым от сигарет, выкуренных прямо в комнате, висел сизым маревом, искажая реальность. Федька в этот момент разливал по стаканам водку из початой бутылки. Пустая литруха стояла на полу у ног Командора, который с воодушевлением тянулся за стаканом. Дикая сцена не укладывалась в выстраданную картину его мира. В ту, которую с неимоверным трудом каждый день мазок за мазком выписывал Максим. В один момент всё рассыпалось карточным домиком, опадая к ногам бумажными обрывками. Львов со всей ясностью осознал, что это конец! Сил бороться больше не осталось. Сумки с грохотом выпали из его рук. Внутри, где-то в области сердца что-то лопнуло. Звякнув напоследок рвущейся гитарной струной. И парень, не выдержав более, выскочил из квартиры, хлопнув напоследок со всей силой дверью. «Так и будет… Так даже лучше», — прошептал Горский и быстро опрокинул очередной стакан.