Sickness

Любовь существует лишь в книгах, в любовь верят лишь наивные дети; взрослые же совершенно ясно осознают — ее не бывает, настоящая искренняя любовь — глупый миф, старая легенда, обыкновенная выдумка. В ней нет ничего прекрасного и, зачастую, ничего настоящего; любовь — грязная подделка, сплошная жестокая фальшь и ничтожная ложь. В любви нет ничего подлинного, она — гнусный подлый обман, на который люди ведутся только по своей непростительной бездумности и безрассудности; они надеются получить то, чего желают — безграничное доверие своего возлюбленного, его глубокое внимание, нежную, трогательную заботу и прочие взаимные чувства. Что же они получают взамен? Внезапный подлый толчок в спину. Болезненный удар, точно нанесенный острым ножом, всаженным в человеческую плоть по самую рукоять, что никогда не забудется, его невозможно придать вечному забвению, воспоминание о нем, о том злосчастном ударе, невозможно развеять, словно прах над пустым заросшем вереском полем; эта мучительная давящая на грудную клетку изнутри боль останется с тобой навечно, напоминая о себе час от часу и день ото дня. Может ли быть в этом что-либо прекрасное, восхитительное? Едва ли, — отчаянно убеждал себя он, и в своих убеждениях он не ошибался — в этом и впрямь нет ничего превосходного. Любовь — это смертельная болезнь, она губит людей куда быстрее сигарет и алкоголя; самое страшное в ней то, что она неизлечима, неоперабельна, и лекарства — даже самые дорогостоящие — бессильны, бесполезны. Поддавшись мимолетной слабости — вы уже заражены, болезнь уже медленно начинает прогрессировать, уничтожать вас изнутри, отбирать все, не оставляя взамен ничего. Но никто от нее не застрахован, никто не в силах противостоять ей, бороться до последнего, — любовь — рано или поздно — ломает вас, подобно хрупкому слабому ржаному колоску. Но едва ли в мире есть хотя бы один человек, не познавший любви — коварной изнурительной болезни; большая часть населения планеты несчастна оттого лишь, что заражена, инфицирована. С любовью невозможно бороться — она во сто крат сильнее; она все равно выиграет решающую битву, как сильно бы вы не старались. Если вы имели несчастье впустить болезнь в себя, — вы обречены, вы уже мертвы. Так он думал раньше, так он думает и впредь; его убеждения и мнения относительно этого противоречивого опасного для жизни чувства остались прежними — ничего не изменилось, — изменился он. Болезнь навсегда его изменила, остались ужасные неровные шрамы, что то и дело воспалялись вновь, давали о себе знать, не позволяя забыть, что когда-то с ним сделала ненавистная ему болезнь. Энди считал, будто после всех тех безнадежных и безответных влюбленностей у него выработан крепкий иммунитет, но он ошибался. Снова и снова ошибался; он так устал допускать ошибки. Он и его никчемная жизнь — сплошная нелепая ошибка. «Так считают все», — думал он, но глубоко в том заблуждался, отказываясь видеть очевидное.

***

Сейчас они вновь шли рядом, вслушиваясь в безмятежный шелест ветра, играющего с сочными зелеными листьями деревьев, высаженных вдоль аллеи. Они молчали, наслаждаясь хрупкой тишиной летнего вечера. Никто из них не хотел, да и не собирался говорить; им нравилось ленивое задумчивое молчание, что оба они хранили. Энди шел, глядя себе под ноги и пиная небольшие камушки, попадающиеся на пути; иногда он напряженно хмурился и закусывал губу, что выглядело почти что комичным и смешным. Хотел бы Оливер знать, о чем сейчас думает его товарищ, но он молчал; молчал и Энди. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем Бирсак отважился-таки заговорить: — Ты не задумывался, почему летом листья зеленые? — поинтересовался он, все так же увлеченно рассматривая тротуар. — Ох, Бирсак! — выдохнул Оливер, заливисто смеясь. — Я-то думал, ты размышляешь о проблемах мировой важности, а ты думал о каких-то листьях, поверить не могу! Ты не лучше ребенка, ей-богу! — Я думал не только о листьях, — склонив голову набок, мечтательно улыбнулся брюнет. — О чем же еще? — сумев, наконец, совладать с рвущимися из него приступами хохота, осведомился Сайкс. — Неужели о том, почему резиновые уточки в наполненной до краев ванне не тонут? — Я жалею, что спросил, — недовольно буркнул Энди, с негодованием ударив приятеля кулаком по плечу. — Да прекрати ты ржать! — Прости, — отдышавшись, сказал Оливер, потирая неслабо задетое плечо. — Так о чем ты еще думал? Быть может, я ошибся, и ты в своих мыслях затронул немаловажную проблему мировой политики? — Ах, это уже не имеет значения, — Энди махнул рукой, словно отгоняя надоедливую, назойливую муху, мешающую сосредоточиться на выполняемой работе. — Нет-нет, все, о чем ты думаешь, для меня имеет значение, — вполне серьезно проговорил шатен, покачав головой. — Ну, не считая тех несчастных листьев, — поспешно добавил он, едва сумев сдержать тихий смешок, норовящий сорваться с губ. Энди звонко цокнул языком, устало закатив глаза к небу, и с нескрываемым раздражением пнул носком кеда вовремя подвернувшийся под ноги маленький камушек. — Неужто обиделся? — расплывшись в полунасмешливой улыбке, спросил Сайкс, не сводя пристального взора с лица друга. — Энди, я к тебе обращаюсь. — Я же сказал, — это не важно, Оливер, — повысив голос, ответил Бирсак, явно не желая больше затрагивать эту тему. Сайкс остановился и, схватив брюнета за руку, резко развернул к себе лицом. — Ты можешь мне сказать, — сделав небольшой, но многозначительный акцент на слове «можешь», произнес — практически прошептал — шатен, глядя тому в глаза. Энди моментально сник, низко опустив голову, и не проронил ни слова. — Ну же, — потрепав приятеля за тощее, костлявое плечо, одобряюще улыбнулся Сайкс. — Как ты относишься к искусству? — вскинув голову, задал вопрос Энди, мгновенно переменившись в лице: больше не было того печально-задумчивого выражения — была та же веселая, беззаботная улыбка. Оливер прекрасно понимал, что его друг хотел поговорить отнюдь не о его отношении к искусству, но настаивать и давить на парня не хотел, — он знал, что едва ли так чего-либо добьется, кроме очередной ссоры и глупых обид со стороны Бирсака, что больно уж любил строить из себя несчастного, задетого до глубины души бедолагу. Нет, Сайкс не осуждал Энди за это — ему нравилась странная манера поведения приятеля; Оливера забавляло и трогало то, что Бирсак столь часто ведет себя не хуже малого несмышленого дитя. Но как бы то не умиляло шатена, он нарочно не искал ссор с Энди и тщательно избегал их, если, конечно, Бирсак сам не нарывался на грандиозный скандал, — последнее бывало редко, но, тем не менее, бывало. — Я отдаю предпочтение превосходным морским пейзажам Айвазовского, — жеманно ответил Оливер, смешно растягивая слова, будто пародируя английскую интеллигенцию XVIII века, — а вы, милорд? — Сайкс грациозно поклонился приятелю, продолжая разыгрывать спектакль, но, не удержав равновесия и запутавшись в собственных ногах, благополучно приземлился на тротуар. Настал черед Энди откровенно хохотать, да судорожно хвататься за живот; он безудержно смеялся, едва не валясь с ног, но, наконец, совладав со смехом, он наклонился к товарищу и протянул ему руку, желая помочь встать; Оливер же, коварно улыбнувшись, схватил протянутую Бирсаком руку и, совершенно неожиданно для брюнета, дернул на себя. В итоге чего оба парня оказались растянувшимися на пыльном тротуаре. — Да что ты творишь! — перемежая слова с несдерживаемыми смешками, воскликнул Энди, залепив Оливеру несильный подзатыльник. — На нас смотрят, как на бухих в хлам придурков из центра города! Перестав смеяться, парни все же поднялись на ноги и теперь яростно отряхивались от пыли и песка. Нельзя сказать, кто из них был счастлив больше в такие многочисленные моменты — им обоим нравилось дурачиться, словно юным ребятишкам. Но Оливер все-таки был несколько серьезнее и рассудительнее, нежели чем Бирсак, который вовсе не видел ничего странного в том, чтобы завалиться в середине января в сугроб и начать делать то, что он именовал «снежными ангелами». — Оли, я ведь не об искусстве спросить тогда хотел… — помолчав немного, тихо и, как показалось Оливеру, несколько взволнованно произнес брюнет, вновь опустив взгляд себе под ноги. — Ну так говори, чего ж молчишь? — вздохнул Сайкс, смутно осознавая, что такое сомнительное начало не может предвещать ничего хорошего; мысленно готовясь к худшему, шатен все же заставил себя посмотреть на Энди, выражение лица которого полностью передавало всю внутреннюю сосредоточенность и затаенное, лихорадочное беспокойство того. — Я давно хотел спросить… — неуверенно протянул брюнет, прикидывая, стоит ли вообще затрагивать эту тему или же нет. — Да чего ты мнешься, как девственница? Говори уже, — теряя терпение, поторопил его Оливер. Слова шатена заставили Энди залиться краской и поспешно отвернуться, в попытке скрыть внезапное предательское смущение, сбившее его с правильной мысли; теперь Бирсак с трудом мог вспомнить заготовленный и тщательно сформулированный заранее вопрос. — Оли, как ты относишься к представителям нетрадиционной ориентации? — чувствуя себя полным идиотом, выпалил брюнет, готовый провалиться сквозь землю со стыда. Сейчас он отчаянно жалел о заданном вопросе и не хотел слышать ответа; Энди готов был заткнуть уши, но, однако, не сделал этого, — какая-то крохотная часть его естества все же хотела увидеть, какова будет реакция Оливера. Сайкс остановился в замешательстве, точно вкопанный и нахмурился, видимо, пытаясь понять природу этого недвусмысленного вопроса, волнующего брюнета. — С чего ты спросил об этом? — поинтересовался Оливер и, подняв глаза, непонимающе посмотрел на Энди. — Да так, просто мое извечное любопытство… — качнув головой, отозвался Бирсак, искренне желая вернуть время на минуту назад и с силой ударить себя по лицу, дабы в будущем не совершить подобной оплошности. — Нет-нет, — внезапно глаза Оливера расширились от нескрываемого удивления. — Неужели ты..? — Что ты! — воскликнул Энди и деланно засмеялся, стараясь, чтобы смех его звучал правдоподобнее, а слова — убедительнее. — Конечно нет! Как тебе такое в голову прийти могло, Оли! — А я-то уж по-настоящему испугался, — вздохнул с невероятным облегчением Сайкс, подкрепив едва ли не истерический смех приятеля своим собственным. В этот момент Энди показалось, будто мир вокруг него с оглушительным грохотом рушится, постепенно превращаясь в сплошные руины и горы обломков; он смутно ощутил колющую боль в левой части груди, но не придал этому ни малейшего значения. В голове гулким эхом отдавались слова Оливера, но смысл, как казалось, никак не желал в полной мере раскрыться перед Бирсаком. Внезапно он почувствовал такую тяжелую усталость, словно воздух вокруг него сгустился и теперь напирал со всех сторон, желая раздавить вовсе. Энди пошатнулся от пульсирующей волны слабости, окатившей его с ног до головы, но моментально взял себя в руки и, едва устояв на ногах, тихим, слабым голосом произнес: — Мне, наверное, пора — уже поздно, а мне к тому же нездоровится с самого утра. — Да, выглядишь ты неважно, приятель, — заметил Сайкс и, хотя брюнет уже вновь твердо стоял на ногах, на всякий случай придержал его за плечо. — Иди-ка ты, правда, домой. Проводить тебя, может? — взволнованный непонятной переменой в состоянии Энди, предложил шатен. — Нет-нет, я дойду сам, — поспешил заверить его Бирсак, — мне уже немного лучше. Не знаю, что это было. — Может быть, магнитные бури? — задумавшись, предположил Оли. — Да, точно, магнитные бури… — чувствуя себя совершенно разбитым, прошептал Энди и, развернувшись, направился в сторону своего дома, находящегося в квартале от парка, где они прогуливались. До этого дня, до этого злосчастного момента Бирсак и представить себе не мог, что жизнь и все построенные ранее планы могут так просто разбиться вдребезги, оставив за собою пригоршню мелких острых осколков. Оставшуюся половину пути Энди провел, придаваясь тяжелым сбивчивым мыслям, одолевавшим его; а выводы, к которым он приходил по мере мысленного рассуждения, заставляли его сердце сжиматься, причиняя немалую боль. «Да, магнитные бури…» — отстраненно подумал брюнет, отпирая входную дверь.