Sickness

Энди не знал, сколько прошло времени с того дня: часы то мучительно медленно тянулись, подобно тугой резине, то пролетали так скоро, словно беглые, обманчиво краткие мгновения, верить которым он не отваживался, опасаясь потом быть глубоко обманутым. Таковым чувствовал он себя уже который день; его ни на миг не покидало отвратительное ощущение того, что его подло предали, забрали последнее, что могло спасти его жизнь, и оставили его, дрожащего от пронизывающего холода, изнывать от одиночества и обступившей его со всех сторон прозрачной пустоты, частью которой он теперь и являлся. Энди никогда не был слабаком; он всегда подавлял в себе внезапные приступы нарастающей паники и ощущения своей никчемности — он привык быть сильным, как его и учили с самого рождения, он привык казаться сильным. Но сейчас же его давняя привычка покинула его, уступая место неподдельному иррациональному страху и чувству полного одиночества. Энди казалось, будто внутри него разверзлась непреодолимая черная пропасть, на одном краю которой находилась его неизлечимая грязная болезнь, а на другом — трезвый и здравый рассудок, не одурманенный его бесконтрольными чувствами к лучшему другу. Сам Энди же балансировал между двумя этими сторонами, находясь на середине бездны на тонком, дающим ненадежную опору канате. Он боялся оступиться, он боялся упасть вниз, боялся вновь по неосторожности и неосмотрительности совершить очередную ошибку; он чувствовал нужду в твердой надежной руке, что направила бы его на единственно верный путь, что не был бы столь изнурителен и каменист, как тот, по которому Энди влачил свою ставшую обременительной жизнь. Он не разговаривал с Оливером больше пяти дней — брюнет точно не знал, какое количество времени они не поддерживали контакта. Бирсак не отвечал на телефонные звонки, игнорировал вибрации от приходящих сообщений. Энди сомневался, что то были сообщения, отправленные Сайксом — какое тому дело до несчастного, терзающегося бесконечными сомнениями и любовью мужчины? Наверняка, звонки и сообщения были осуществлены и отправлены участниками группы и, непосредственно, его самыми близкими друзьями. Не считая Оливера. Оливер. Оливер. Оливер. Это проклятое имя пульсировало в голове, пробуждая в памяти Энди болезненные воспоминания, связанные с шатеном. Бирсак отдал бы все, чтобы временно потерять память и избавиться от безнадежного горького одиночества и своей иссушающей коварной болезни, сводящей его с ума. На шестой-седьмой день Оливер пришел к его дому и долго, настойчиво барабанил в дверь, при этом яростно изрыгая всевозможные непристойные ругательства. Энди, приложив невероятные усилия, заставил себя остаться в комнате, пропуская мимо ушей ненормативную лексику, беззастенчиво употребляемую его лучшим другом, которого брюнет так отчаянно любил. — Я не уберусь до тех пор, пока ты не отопрешь дверь, Бирсак! — гневно выкрикнул Сайкс, и Энди был уверен, что слышал это не только он, но еще и все, проживающие в районе ближайших двух улиц. Прошло не менее часа, прежде чем Бирсак услышал охрипший от криков и сдавленных проклятий, адресованных ему, голос, больше похожий на громкое шипение: — Да катись к черту! — и Оливер, в последний раз яростно ударив кулаком в дверь, ушел, — так предположил Энди, ведь беспрерывно сыплющиеся на него ругательства прекратились, и больше брюнета никто не беспокоил, не считая его болезни, пожирающей его изнутри и лишающей здорового сна. «Неужели он пришел? Неужели?» — думалось Энди, что разрывался между дальнейшими предполагаемыми вариантами собственных действий: пойти, впустить разъяренного Оливера в дом и солгать, что неважно себя чувствует или же продолжать игнорировать бешеный стук в дверь и отвратительные выражения, резавшие слух. Бирсак, поколебавшись значительный промежуток времени, выбрал второе. Ведь оно было единственным путем к выздоровлению. Он должен был отказаться от своих чувств, придать их забвению, развеять по ветру, словно человеческий прах, и отпустить Оливера. Не прошло и суток, как громкий глухой стук в дверь возобновился. «Опять? Отчего он пришел снова?» — Энди, открывай! Энди! Истово проклиная себя за глупость, которую он был намерен совершить, окончательно разрушив свою жизнь, брюнет скинул клетчатый плед, в которой отчаянно кутался в попытке согреться, и направился к двери. — Бирсак, черт тебя дери! — голос стал громче, и Энди, надеясь не получить заслуженный неслабый удар в челюсть, отпер дверь, провернув замок по часовой стрелке два раза. Бирсак едва оказался не сбит с ног, когда тяжелая входная дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, после чего — Энди мог поклясться — останется вмятина. — Какого дьявола? — только и смог выдать Оливер, стоя на пороге, так и не решаясь зайти внутрь дома. — Что за спектакль, твою мать? Я собирался в министерство по чрезвычайным случаям звонить! Брюнет же, нарочито громко прочистив горло и шмыгнув носом, сильнее запахнул толстовку, одетую сверху на черную однотонную футболку, и ответил: — Я приболел, Оли, прошу прощения. Ты не в первый раз приходишь? — Бирсак старался, чтобы его голос звучал беспечно, но, тем не менее, устало — ему же выпала великая честь играть серьезно больного человека, настолько измотанного болезнью, что был не в состоянии даже открыть дверь или хотя бы ответить на входящий звонок. Но ведь то было частично правдой. Энди был болен. — Приболел? — Сайкс недоверчиво прищурился, смерив его внимательным взглядом. — Да. — Бирсак тут же зашелся в лихорадочном сухом кашле, раздиравшем легкие, чем немало взволновал товарища. — Эй, — переступив порог дома, Оливер одной рукой слабо похлопал его по спине, другой же он придерживал брюнета под локоть, на случай, если тому станет совсем худо. — Энди? Ты в порядке? Откашлявшись, Бирсак поднял на шатена покрасневшие мокрые глаза и слабо кивнул, чувствуя, как его впалые щеки заливает предательский румянец и надеясь, что Оливер примет его за лихорадочные пятна. — Да у тебя действительно жар, — присвистнул Сайкс, мягко, но настойчиво подтолкнув Бирсака к стоявшему неподалеку дивану. — Садись. Ты принимаешь какие-то лекарства? — Да, — вновь выдавив из себя кашель, проговорил Энди, чувствуя, как противно першит в горле. — Да, принимаю. Оли, все, правда, в порядке, я просто… — Что «ты просто»? — не выдержал шатен. — Ты, вообще, проверяешь свой телефон? Или он у тебя в дальнем плавании? Ты в курсе, сколько у тебя пропущенных телефонных звонков от меня? Ты знаешь, сколько я денег слил на гребаные смс-ки тебе? Бирсак, черт возьми, ты серьезно? Чем ты был занят эти дни? Что, мать твою, происходит? Даже не пытайся продолжать уверять меня, что ты настолько крепко спал, утомленный болезнью, что не слышал моих истеричных возгласов у себя под окном и бешеного стука в дверь, от которого, как мне казалось, сотрясается весь дом. Энди, ты понимаешь, что я не знал, что и думать, и мне… Но Энди уже давно перестал вслушиваться в гневную тираду, выдаваемую другом, и вовсе не обращал на него внимания, глядя прямо перед собой, словно там был некий бестелесный призрачный фантом, видеть которого мог лишь он. Бирсак проклинал себя за совершенную глупость; он яростно сжимал кулаки и стискивал челюсти до боли в голове. Отчего он сделал это? Отчего впустил его? Чтобы сидеть и слушать нравоучения и упреки любимого человека? Брюнет чувствовал, как болезнь вновь оживает в его немощном теле; ему казалось, будто в его гнилой плоти копошатся склизкие клубки длинных червей, пытающихся прогрызть себе пусть на свободу, будто его распирает изнутри вдыхаемый им же затхлый воздух давно непроветриваемого помещения. Энди не понимал, как можно испытывать такую горькую жгучую боль и при этом оставаться живым. Перед ним стоит виновник всех его бед, но Бирсак не злится, не винит Оливера, ведь Оливер — единственный, кто у него остался. Так в чем же прелесть этого прекрасного, восхитительного чувства — любви? Неужели в том, что оба причиняют друг другу боль и наслаждаются этим? Ежели так — то для этого нужно иметь немалые мазохистские наклонности. Люди не испытывают любовь — люди страдают любовью. Любовь — болезнь; она — сладостное наваждение, сильная иллюзия, что рано или же поздно растворится в пустоте навсегда. Мы мучаемся любовью и в итоге погибаем от любви. Они ломает нас, нещадно губит и втаптывает в грязь. Что же в ней есть прекрасного? — Бирсак! Ты меня слушаешь?! Бирсак! — Сайкс в порыве неконтролируемого гнева с силой ударил Энди по лицу, да так, что голова брюнета безвольно упала на грудь, точно у тряпичной куклы. Сильная пощечина отрезвила Бирсака; он с трудом поднял голову и заставил себя взглянуть Оливеру в глаза, где плескалась бессильная ярость пополам с неподдельным беспокойством. С пару секунд Энди упорно вглядывался в лицо лучшего друга, надеясь, что его черты несколько смягчатся; но того не произошло. И брюнет, чувствуя, что потерять больше, чем уже он потерял невозможно, судорожно шепчет срывающимся голосом: — Я люблю тебя, Оливер. Несколько мгновений Сайкс изумленно смотрел на него, не смея двинуться с места, но постепенно выражение его лица сменялось откровенным непониманием: брови сдвинулись к переносице, глаза были прищурены, будто он пытался разглядеть крошечную соринку в глазу Энди. — Что? — шатен на секунду прикрыл глаза, пытаясь переварить сложную информацию, несмотря на то, что она состояла из трех слов. — Я люблю тебя, — чуть увереннее и громче повторил Бирсак. — Да ты, правда, больной, — Оливер открыл глаза и недоверчиво, пренебрежительно усмехнулся, сочувственно покачивая головой. — Тебе действительно лечиться надо, Бирсак. И, взяв куртку, небрежно брошенную им же на кухонный стол, шатен, не удостоив больше Энди и взглядом, вышел прочь, захлопнув за собой дверь. Брюнет не пытался остановить его, он лишь сидел, беспомощно обливаясь немыми слезами и ненавидя себя за вновь совершенную глупую ошибку. Он и есть одна большая ошибка. Последнее, что Энди слышал перед тем, как провалиться во тьму, был гудящий звук заводящегося мотора. «Прости меня, Оливер».