Sickness

Безотчетный невыразимый страх терзал его, сдавливал грудную клетку ноющей болью, не желавшей отступать; он сковал его, лишая всякой возможности двигаться. Ему казалось, что ребра его угрожающе трещат под беспощадным натиском колотящегося сердца, что разрывалось от неведения, в котором Энди находился уже более двух часов. Он не смог удержать стакан с водой, любезно предложенный ему симпатичной медсестрой — его пальцы дрожали, ровно как и голос. Томительное ожидание становилось невыносимым; и без того расшатанные нервы накалились, подобно стальным проволокам. Он хотел знать, но в то же время боялся; и то были настолько противоречащие логике чувства, что Энди довольно скоро запутался в их прочных сетях, потерялся к замысловатом лабиринте собственных мыслей, из которых вырвать его смог лишь нарушивший могильную тишину, царившую в больничном холле, тихий скрип открывшейся двери. Моментально среагировав, Бирсак поднял глаза на вышедшего из палаты уже немолодого мужчину, облаченного в белый медицинский халат. — Что?.. — только и успел произнести брюнет, как был перебит доктором: — Заранее прошу Вас помолчать и позволить мне сказать все, что я сочту нужным, — твердо и уверенно отчеканил мужчина, будто бы то являлось его главной дежурной фразой, которую он заучивал годами, и теперь она вырвалась автоматически при любом удобном случае. — Что же Вы сочтете нужным? — недоверчиво прищурив глаза, прошипел Энди, не скрывая злой иронии в срывающемся голосе. — Предоставьте мне самому решить, что Вам необходимо знать, а что — нет, — спокойно и уверенно отвечал тот, словно бы не расслышав слов Бирсака. — Кем Вы приходитесь… — начал мужчина, но был нетерпеливо прерван: — Кузен. Кузеном я ему прихожусь! Кузеном! Вы держите меня в состоянии полнейшего неведения уже более двух с половиной часов. Я не знаю, что и думать; мне приходится разрываться между надеждой на лучшее и опасениями худшего. Умоляю, скажите… скажите, каково его состояние? — гневная интонация в голосе Энди постепенно сменялась умоляющим прерывистым шепотом. — Вам лучше сесть, — доктор вполне дружелюбно похлопал Бирсака по плечу, понимающе кивнув, но притом ничуть не изменившись в лице и сохраняя прежнюю маску невозмутимого спокойствия. — У Вашего… кузена обнаружено сотрясение головного мозга средней степени тяжести — это неплохо, но и хорошего в том, несомненно, мало. Будь удар едва на 0,5 кг сильнее, последствия могли быть намного серьезнее, и сотрясением бы не обошлось, как минимум — гематомой головного мозга или же ушибом, что, разумеется, уже представляет потенциальную угрозу для жизни пациента и требует (в отдельных случаях) незамедлительного хирургического вмешательства. Внимательно выслушав стоявшего перед ним мужчину, брюнет вздохнул с явным облегчением. — Мое имя Дэниел Саймонс и, так как я назначен лечащим врачом Вашего… кузена, я должен предупредить Вас, что радоваться пока еще рано — подобная травма может сопровождаться ретроградной амнезией, временной потерей чувствительности лицевых мышц, продолжительными диффузными болями в области черепа и кратковременными потерями сознания. — Амнезией?.. — замирая, неуверенно переспросил Энди. — Ретроградной амнезией, — поспешно поправил его мужчина. — Но также может развиться и прогрессирующая амнезия, что уже намного серьезнее и требует определенных курсов лечения и долговременной терапии. — Можно мне… — сглотнув липкий ком в горле, прошептал Бирсак. — Могу ли я увидеть его? Ненадолго задумавшись, доктор небрежно пожал плечами: — На данный момент состояние пациента вполне стабильно; он пришел в сознание спустя час после того, как прибыл к нам. — То есть… — чувствуя, как перед глазами темнеет от внезапно охватившего его волнения, пролепетал брюнет, — то есть я могу увидеть его? — Да, — кивнул мистер Саймонс. — Но прошу Вас, не слишком утомляйте его праздными беседами. — Конечно, да, конечно, — заикаясь ответил Бирсак. — Спасибо, с-спасибо Вам огромное. — Еще слишком рано благодарить, — покачал головой доктор, поудобнее перехватив папку с бумагами, которую все это время держал подмышкой. Словно бы пропустив слова Дэниела Саймонса мимо ушей, Энди приблизился к палате, осторожно толкнув открытую дверь и заглянув внутрь. Оливер сидел на кровати, морщась от испытываемой давящей боли, и с откровенным безразличием осматривал свои новые апартаменты; большую часть черепа шатена скрывала наложенная медсестрами повязка. Казалось, Сайкс и вовсе не заметил присутствия в палате кого-то еще и продолжал, скучая, рассматривать белые стены, постепенно переводя взгляд на потолок. И только услышав слабое, неуверенное «Оливер?», шатен обратил внимание на вошедшего в палату Бирсака, окинув его оценивающим взглядом. — Хэй, Оли, это я, — пытаясь скрыть дрожь в голосе, натянуто улыбнулся Энди. — Что ты здесь делаешь? — холодно и сухо отозвался Сайкс, устало глядя на приятеля. — Как ты? — едва ли смог выдавить из себя брюнет, ощущая липкий тяжелый ком, подступающий к горлу. — Бывало и лучше, но… — Оливер запнулся, словно подбирая подходящие по смыслу слова, — но и хуже тоже… бывало. Стало совсем очевидным то, что точно формулировать длинные предложения шатену было трудно, потому он сбивался и хмурился, будто вспоминая существующие на свете слова. — Ты сердишься? — едва слышно спросил Энди, сделав шаг к больничной кровати, на которой сидел его товарищ. — На что сержусь? — искренне удивился Сайкс, и взгляд его стал более осмысленным, а лицо потеряло свое отсутствующее выражение. Энди удивился ничуть не меньше Оливера, смущенно потупив глаза и совершенно не имея понятия о том, что ему делать и что говорить. — Ты приехал ко мне, помнишь? — голос Бирсака был настолько тих, что Сайкс был вынужден неоднократно переспрашивать. — Разве? — недолго подумав ответил Оливер. — Ты помнишь меня? Как меня зовут? — У меня… у тебя совсем крыша едет? — продолжая хмуриться, бросил шатен. — Эндрю Дэннис Бирсак. В который раз за этот день брюнет вздохнул с облегчением, продолжив: — А твое последнее воспоминание, связанное со мной? — Хм… — задумался Сайкс, осторожно откинувшись на металлическую решетчатую спинку кровати. — Мы смотрели вместе…эм… хоккей. Вчера… нет, позавчера. Внезапно Энди почувствовал болезненный приступ головокружения, и ему пришлось опереться о стену локтем, чтобы не упасть; в один момент его тело охватила мучительная слабость; конечности онемели. «Два месяца назад… это было два месяца назад, Оливер». — Извините, — в палату заглянула миловидная медсестра, которой с виду можно было дать лет двадцать пять, — мистер Саймонс послал меня предупредить Вас, чтобы Вы не задерживались — больному нужен покой. Зайдите завтра в промежутке между двумя и тремя часами дня. Едва найдя в себе силы, чтобы ответить и выдавить из себя некое подобие улыбки, ответил Энди: — Да, конечно, благодарю Вас. Доброжелательно улыбнувшись, девушка ушла — о том говорило звонкое удаляющееся от палаты постукивание ее невысоких каблуков о кафель, которым были уложены коридоры клиники. — До встречи, — кивнул Оливер, всем своим скучающим видом показывая то, что Бирсаку и впрямь пора покинуть палату. — До встречи, — совсем тихо, едва ли не беззвучно прошептал брюнет, удаляясь. Плотно прикрыв за собой дверь, Бирсак почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, а тело его и вовсе перестает слушаться. «Что же я наделал?»