Sickness

Оливер не знал и знать не желал, что случилось с его приятелем, и что за глупую чушь тот вбил себе в голову, принимая ее за чистую правду. Или, быть может, то была всего-навсего злая шутка? В таком случае Бирсак — великолепный и чрезвычайно талантливый молодой актер, достойный Оскара. Но Энди никогда не был наделен выдающимися способностями в актерском мастерстве. Проще говоря, он совсем не умел лгать; особенно, — глядя человеку в глаза. Оливер слишком хорошо знал Бирсака, чтобы действительно поверить ему. «Я люблю тебя, Оливер» Эти слова гулким протяжным эхом отдавались в голове, мешая думать и никак не давая сосредоточиться. Мысли путались, сплетались между собой, образуя прочный тугой клубок, распутать который не представлялось возможным. На высокой скорости удаляясь от дома Энди, Сайкс отчаянно пытался разобраться во всем случившимся; найти в действиях и поступках Бирсака хотя бы толику логики или какой-либо скрытый мотив, что, по всей видимости, был понятен лишь самому Энди и никому больше. «И где он только нахватался этой ерунды?» — с явным раздражением размышлял Сайкс, до побеления костяшек пальцев сжимая руль автомобиля. Сделав поворот, и выехав на перекресток, по которому в дневные часы осуществлялось весьма оживленное транспортное движение, Оливер, как и положено, занял крайнее левое положение на проезжей части и остановился, пропуская поток автомобилей, движущихся ему навстречу. Особенность светофорного объекта, коим был оборудован перекресток, была такова: в положенное время секунд на пять-шесть на всех светофорах загорался красный сигнал, что было предусмотрительно сделано для того, чтобы въехавшие на перекресток транспортные средства могли беспрепятственно его покинуть. Ясность рассудка так и не вернулась к шатену, из-за чего его мышление и реакция на происходящее вокруг значительно замедлились. Приложив невероятные усилия для того, чтобы выбросить из головы ненужную на данный момент информацию, Оливер свернул налево и в ужасе осознал, что прямиком на него несется миниатюрный, раскрашенный в броские багровые тона автомобиль, за рулем которого была явно женщина, только что получившая водительские права. Попытавшись уйти от неминуемого столкновения, Сайкс поспешно свернул на полосу встречного движения, где и планировал остановиться на обочине. В процессе торможения, нелегкого маневра и остановки, Оливер ощутил внезапный мощный удар сзади, отчего его собственный автомобиль выбросило на тротуар, а шатена, как обычно за ненадобностью не перекинувшего через плечо ремень безопасности, по инерции вытолкнуло вперед, отчего тот с силой ударился головой о лобовое стекло. Последнее, что почувствовал Оливер прежде чем потерять сознание, была острая невыносимая боль, сильная болезненная пульсация в височной области и пронзительный нарастающий звон в ушах. И единственной мыслью, успевшей промелькнуть в затуманенном болью рассудке Сайкса было ясное осознание того, что сейчас он нуждался лишь в одном — увидеть его лицо вновь. Оглушительный вой сирен скорой помощи, испуганные возгласы ужаса прохожих, столпившихся вокруг места происшествия, громкий свист, вырывающийся из-под колес резко тормозящих автомобилей — все это сливалось в сплошную какофонию звуков, что была невыносима для человеческого слуха. «Энди…»

***

Энди сидел, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону, отчетливо ощущая свое мучительное тоскливое одиночество. Он уже не плакал — на это не осталось сил. Он чувствовал себя бесполезной сломанной жестокими руками кукловода марионеткой. В миг, когда за Оливером с грохотом захлопнулась дверь, внутри у брюнета что-то оборвалось, причинив отвратительную колющую боль. Он чувствовал, что теряет только что налаженную связь с лучшим другом, которого он имел несчастье полюбить. Он чувствовал, что теряет его. И нет чувства хуже этого, в немом отчаянии и бессильной ярости, адресованной себе самому, думал Бирсак. Энди чувствовал себя потерянным; теперь он остался абсолютно один. И это острое всеобъемлющее чувство не давало покоя и разъедало изнутри, словно полчища трупных червей. Сердце с невероятной неестественной скоростью и силой билось о грудную клетку, будто норовя и вовсе сломать ребра. Энди старался дышать ровнее и глубже, дабы унять бешеное сердцебиение и успокоиться. Он не знал, что ему делать теперь; он запутался и не мог понять своих сложных противоречивых чувств. Брюнету казалось, словно его, совершенно одного, оставили гнить в этом ненавистном ему мире, полном ядовитой лжи и презрения. Энди не хотел жить, но и умирать он тоже не хотел; он не знал, чего боится больше: неведения и туманного забвения смерти или же предстоящей ему затхлой, заурядной жизни. Внезапное прозрение ослепило его яркой белой вспышкой: он ясно осознал, что не нужен даже смерти — иначе он был бы уже мертв, ведь невозможно испытывать настолько сильную глубокую боль и все же находить в себе силы сделать новый, пускай и короткий вдох. Тяжелые мысленные рассуждения Бирсака прервала гудящая трель телефонного звонка. «Оли?» Сорвавшись с места, Энди кинулся к источнику звука и принялся лихорадочно разгребать скопившийся на столе мусор и кучи ненужной бумаги, чтобы раскопать мобильное устройство. Наконец, найдя телефон, брюнет, не раздумывая, ответил: — Да? Но на другом конце провода послышался голос Джейка, который, как могло показаться, был чем-то серьезно взволнован. — Энди? Я… — Если ты звонишь, чтобы учтиво поинтересоваться, почему же я столь продолжительное время не отвечал на звонки, то я не в настроении давать ответы на подобные вопросы, — не желая и дальше слушать однообразные нравоучения приятеля, Бирсак собрался было положить трубку, но Питтс поспешил заверить Энди, что-то было вовсе не так: — Нет же!.. Энди! Энди, ты слушаешь? — голос его срывался от напряжения. — Слушаю! Чего еще? — с очевидным раздражением бросил брюнет, мечтая поскорее закончить разговор. — На перекрестке Уилшир… автомобильная авария. И… — Джейк оборвал себя на полуслове, подбирая подходящие слова. — Что? — чувствуя, как внутри все леденеет от невыразимого ужаса, севшим голосом спросил Энди, одновременно отчаянно желая знать, но в тоже время и страшась услышать предстоящее продолжение. — Твой друг… Там его машина, — собравшись с мыслями закончил Питтс. Сердце Энди пропустило один удар. Мужчина вцепился потной ладонью в столешницу, чтобы сохранить равновесие. Ему показалось, будто он падает в полыхающую тьмой бездну, что с наслаждением поглощала его душу. «Нет…» Бирсак молился, чтобы его смутные, но в то же время ясные предположения оказались ложными. — Друг? — с замиранием сердца едва слышно переспросил Энди. — Да, вы, кажется, много общались… Оли… Оливьер? — пытался вспомнить имя, так некстати напрочь вылетевшее из головы Питтс. «Нет…» «Нет, нет, нет…» «Этого не может быть…» — Энди? — раздался обеспокоенный голос Джейка. — Энди, ты слышишь меня? — Где? — только и смог выдавить из себя Бирсак, чувствуя, как предательски сжимается горло, а рассудок перестает повиноваться ему. — Я же сказал… — растерянно проговорил приятель Энди. — На перекрестке Уилшир… — Я еду, — неотрывно смотря остекленевшим взглядом в одну и ту же точку слабеющим голосом ответил брюнет, ощущая сильное головокружение и сомневаясь, что способен будет сделать хотя бы шаг. — Нет! — поспешно выкрикнул Джейк. — Я сам заеду за тобой и отвезу тебя. Не хватало еще второй автокатастрофы, — его голос, казалось бы, значительно окреп, и Питтс говорил увереннее. — Куда ехать? — машинально задал следующий вопрос Бирсак, чувствуя, как силы постепенно покидают его тело. — Куда? — Его повезли в медицинский центр в Дэвисе, насколько я понял, — ответил Джейк. — Бирсак, только не делай глупостей. Я скоро приеду. На конце провода послышались многозначительные протяжные гудки. Энди обессилено осел на пол, выронив мобильный телефон; взгляд затуманивала плотная пелена подступающих слез. «В этом виноват я…» Горячие слезы заструились по впалым бледным щекам, обжигая нежную кожу. «Оливер…» Бирсак хотел бы верить в то, что это лишь дурной сон, навеянный нелегкими многочисленными событиями уходящего дня, но то было слишком правдоподобно, слишком реально для сна. Этого не могло случиться, отстраненно думал брюнет, ощущая теплую влагу остывающих на щеках слез. Он страстно желал очнуться от сплошного ужасного кошмара, которым за один день стала его жизнь. Сердце разрывалось и ныло, но унять эту боль не могло ничто. И в этот момент Бирсак проклинал себя за свою слабость, за приобретенную болезнь, симптомы которой проявлялись лишь сильнее, заставляя глухие стоны отчаяния срываться с искусанных губ, заставляя в нарастающей панике заламывать пальцы до хруста в суставах. И в голове пульсировала лишь одна настойчивая гнетущая мысль, вытеснявшая все остальные: «В этом виноват я…» «В этом виноват только я…»