Когда взойдёт луна

      Скоро этот кошмар закончится и всё будет хорошо. Все будут счастливы, точно так же, как и девять месяцев назад.       Очередной крик, наполненный невероятной болью, от которого, кажется, закладывает уши. Мужчина не находит себе места, сжимает кулаки и еле-еле сдерживается от того, чтобы не ударить в стену. Бездействие, когда родная сестра продолжает истошно кричать на протяжении нескольких часов, кажущихся ему целой вечностью, убивает его. Он делает глубокий вдох, а затем выдыхает. Потом опять — вдох и выдох. Мысленно Арджент приказывает себе успокоиться, перестать так истерить, но новая порция криков, раздавшихся за дверью, сводит все его попытки на нет.       «С ней Виктория, она знает, что делает».       Эта мысль не сильно утешала. На мгновение он задумался над целью своего присутствия здесь, а потом вдруг вспоминает, что кроме него и жены никто не поддержал бы его непутёвую сестрицу.       Шестнадцать — это не тот возраст, когда следует заводить ребёнок. Не важно, насколько она была умна и ответственна — всё равно слишком рано. И он знал, что она этого не планировала, не мечтала обзавестись потомством в столь раннем возрасте, но… всё уже было сделано и что-либо менять было поздно. Слишком поздно.       Дети не должны иметь детей...       Он выдыхает, проводит ладонью по спутанным волосам и опускается на диван. Время будто застыло на месте. Мужчина смотрит на свои руки, сжатые в кулак ладони и лишь через пару мгновений замечает, что криков, разрывающих его сердце, не слышно. Настала мёртвая тишина, секунду спустя сменившаяся плачем. Плачем новорождённого ребёнка.       Крис подрывается с места и за долю секунду оказывается у двери комнаты, в которую навряд ли когда-либо ещё заглянет. Дверь резко распахивается и мужчине приходится отступить на несколько шагов, дабы сохранить в целости свой собственный нос. Виктория стоит в дверном проёме и на мгновение он позволяет себе полюбоваться супругой, но маленький комочек привлекает его внимание своим всхлипом. Маленькое тельце протягивает ручки в его лицо, взгляд, кажется, проникает в самое сердце Арджента. Он даже не замечает, как губы изгибаются в широкой улыбкой. Чувство счастья приятно растекается по всему телу.       Он встречается взглядом с женой, и она кивает ему, отодвигаясь, позволяя войти внутрь. Собственно, именно так он и делает. Оказавшись в комнате, Крис сразу устремляет взгляд на сестру — измученную девушку, у которой не хватает сил даже сесть на кровати. Она не смотрит на него, сжимает покрывало. Её нижняя губа слегка подрагивает и он понимает. Он всё понимает. — Я не хочу быть матерью!       Он удивлён и даже не из-за слов сестры. Крис никогда раньше не видел её такой испуганной. Кейт никогда не просила его проверить шкаф или кровать на наличие монстров, никогда не прибегала в его комнату ночью, а ещё он может сосчитать на пальцах одной руки, сколько раз за всю их жизнь ему доводилось видеть её слёзы. Она всегда была сильной и не забывала напоминать всем об этом, но сейчас перед собой Крис видел совершенно другого человека. — Что ж, ты должна была подумать об этом чуть раньше. — Мы всё ещё можем сделать это! Те люди всё ещё хотят... — Нет, Кейт! Этот ребёнок — член нашей семьи и он не будет жить у чужих людей.       Молчание угнетает, как и мысли. Он вообразить не мог, как она могла додуматься до такого, но больше ничего не говорит. Просто надеется, что вскоре эта идея покинет её голову, и она проникнется всей прелестью материнства. Тем чувством, когда ты держишь это крошечное существо в своих руках, а оно смотрит на тебя и всё остальное, что когда-либо было в твоей жизни, вдруг становится совершенно тебе безразлично. Ничто больше не имеет значения, кроме этого чуда.       Девушка закрывает глаза, её дыхание только-только пришло в норму и он, вздохнув, произносит: — Тебе следует выбрать ей имя.

***

      Колени дрожат, а желудок скручивается в тугой узел. Хорошо, что сегодня утром я ничего не ела, иначе весь завтрак уже давно вышел бы наружу. Мой взгляд прикован к надгробию, а пальцы сжались в кулак до такой степени, что костяшки побелели. Крепко зажмуриваюсь, чтобы сдержать слёзы, но из горла вырывается непонятный рык, смешанный с всхлипом.       Больно, неприятно. Паршиво. Хочется зарыдать в голос, но сама мысль о том, что кто-либо увидит мои слёзы, доводит меня до безумия. Она всегда твердила, что в любой ситуации нужно сохранять достоинство, гордо вскидывать подбородок. Самое главное — не демонстрировать свою слабость. Она всегда говорила это, и я всегда старалась следовать этому совету. Но сейчас это казалось чем-то невыполнимым.       Облизываю губы и чувствую солоноватый привкус, ухмыляюсь. Лёгкий ветер взъерошивает длинные волосы, превращая мою причёску в подобие орлиного гнезда, но мне плевать. Плевать на всё, что происходит вокруг меня или со мной; плевать на все те проблемы и опасности, что окружили моих родных. Всё, что волновало меня сейчас — надпись на надгробье, которая расплывалась в моих глазах, но я и так знала что там написано.

«Кейт Арджент. Любимая дочь, сестра и мать». — Аврора, нам пора идти, — мужская рука ложиться на моё плечо и слегка сжимает в знак поддержки.       Я встаю со скамейки и подхожу к могиле, опускаюсь на корточки и провожу пальцами по надписи. Всё моё тело дрожит, становится очень холодно, мурашки пробегают по спине, но всё это не сравнится с той болью, что поселилась в моей груди. Словно тысячи иголок вонзаются в моё сердце вновь и вновь, каждый раз всё глубже.       Поджимаю губы и кладу цветы на могилу, опуская взгляд. Я не знаю, что сказать напоследок, как попрощаться.       Кейт Арджент была сучкой — это известно всем. Даже если вы встречали её всего раз, даже если эта встреча длилась всего несколько минут — я уверена, вы не были в восторге от неё. Охотница умела нажимать на самые больные места, задеть так, что вы задумаетесь: «а стоит ли мне жить?». Кейт умела доводить до слёз и унижать.       И она совсем не знала, как обращаться с детьми.       А ещё, она умела убивать. Она была потрясающим охотником, одним из тех, чьё имя в этом мире запомнят надолго. Многие мечтали сотрудничать с ней, но далеко не всем это удавалось. Многие боялись её и это, к слову, было вполне обосновано.       Кейт Арджент была стервозным человеком и паршивой матерью. Но всё же, она была моей матерью.       И этого достаточно, чтобы поселить в сердце ненависть и возжелать отмщения.

***

      Я спрашиваю Криса о том, почему на этот раз они поселились в квартирке, а он пожимает плечами, но молчит. В глубине души я знаю причину, поэтому затыкаюсь и перевожу своё внимание на людей, мимо которых мы проезжали. Ладони всё ещё сжимаются в кулаки, но с этим я не могу ничего поделать — нервы. Мне не комфортно в этом городе, там, где умерла моя мать. Я знаю, что её убийца тоже мёртв, но не могу избавиться от ощущения того, что виновник остался безнаказанным. Я бы хотела сделать это лично — перерезать ему горло и смотреть, как бездыханное тело будет падать к моим ногам, но знаю, что месть мне не поможет, не избавит от горечи утраты. Жаль.       Я не заметила, как мы приехали. Просто моргнула и вдруг оказалась внутри дома, в котором мне теперь жить в ближайшие пару лет. Ставлю свою небольшую сумку на пол и поднимаю голову, боковым зрением заметив приближающуюся тушу. Мгновение — и кузина захватывает меня в свои крепкие объятия, а я, кажется, даже слышу хруст собственных костей. Смешок вырывается из горла. — Сейчас задушишь, — в связи с последними событиями, эта шутка не кажется очень удачной, но отстранившись, я всё же вижу широкую улыбку на лице Эллисон. Крис, стоящий позади меня, тоже невольно улыбается, скорее всего, радуясь тому, что на лице дочери появилась и другая эмоция, кроме грусти.       В машине он говорил, как беспокоится о ней. — Наконец ты приехала!       Она подхватывает мои скромные пожитки и ведёт меня в комнату, продолжая улыбаться и говоря о планах на завтра. Точно, завтра мы идём в школу, а значит — мне стоит выбрать наряд и потренироваться перед зеркалом, дабы мой вид был более доброжелательным. Но ничего из этого делать я, естественно, не буду, ведь мне просто плевать. Будь моя воля, я бы перевелась на домашнее обучение или вообще бросила школу, но Крис не одобряет такие идеи.       Она рассказывает мне о своей летней поездке с Крисом, о новых вещах, которым она научилась. Говорит о лучшей подруге, Лидии Мартин, с которой завтра обязательно познакомит и уверяет меня, что мы с ней найдём общий язык. Она рассказывает о своём бывшем парне—оборотне, которого я уже заранее не одобряю, как и её отец.       Она говорит обо всём, кроме наших матерей и я этому рада. Никаких фраз о сочувствии или взглядов, от которых хочется застрелиться, ничего из всего того, что мы уже терпеть не можем. Если постоянно теребить рану — она никогда не заживёт, станет лишь хуже: занесёшь инфекцию и она начнёт гнить.       Мы с ней не говорили о том, что произошло. На самом деле, ни она, ни дядя толком не объяснили, как погибла моя мать. И хоть я пообещала себе, что всё разузнаю, глядя на их потерянные лица у меня ком образовывается в горле, и я не в состоянии сказать и слова. Наверное, глядя на меня они испытывают то же самое.       Мы всегда были близки, но эта боль — боль потери — сделала нас ещё ближе. Кажется.