Canis aureus

Решив не откладывать разговора - даже не так, разговора - Ванька уже после обеда в тот же день стучался в дверь голубого домика. Стучался почти уверенно - потому что сейчас самой важной казалась не та неловкость, которая наверняка возникнет между ними, а что-то совсем другое; например то, что может случиться, если он разговора избежит. Ванька чувствовал, что он был не вправе отстраниться молча, пусть и не находил в себе сил - или все же смелости? - согласиться на предложение вот так с размаху. Порой, конечно, чертовски хотелось просто махнуть на всё рукой и закрыть глаза, кивнуть, и будь что будет; в конце концов, ему едва за двадцать, и это отличный возраст, чтобы поменьше думать головой и побольше - всеми остальными частями тела. Если ты пишешь магистерскую работу - это еще совсем не значит, что ты умный. Но всё-таки ему смутно казалось, что он совершит ошибку. И если согласится, и если просто промолчит - в конце концов, Божецкий уже однажды пострадал из-за человека, который отверг его доверие и отвернулся от него, и Ванька не намеревался допустить повторения, так что ощущал потребность все прояснить. А в себе разобраться он и потом успеет, чего уж там. Конечно, Сергей Владимирович с тех пор стал взрослым и состоявшимся человеком, которого травмировать наверняка было сложнее, чем казалось, да и не Ваньке было подвизаться в защитники, но он все равно чувствовал иррациональную моральную ответственность и потому намеревался её взять на себя. Когда Сергей Владимирович его впустил, смерив самым обычным своим вопросительным взглядом, Ванька начал почти с порога: - Сергей Владимирович, пусть всё останется по-прежнему. Я не готов менять установившиеся границы, это слишком тяжело, и я не уверен, что стоит это делать, честно. Божецкий внимательно изучал его неподвижно застывшим, почти звериным взглядом; не страшным, скорее просто сосредоточенным - такой взгляд Ванька иногда замечал и по другим поводам и почти привык, но все равно стало неуютно. - Но я хочу работать, в том числе, над вашими личными экспериментами, потому что это - по вашим же словам - ничего не меняет, - продолжил он упрямо. - Вот. - Вы прямо манифест составили. Декларацию, - улыбнулся самой обычной из своих улыбок тот, и у Ваньки даже слегка отлегло от сердца. - Хорошо, - вдруг как-то очень просто кивнул он. - Принято. - И что… всё? - даже как-то растерялся Ванька. Не то что бы он чего-то ожидал - он скорее опасался продолжения вчерашней сцены - но оказался странно разочарован. - А вы ждали продолжения банкета? Всё что могу вам предложить - остаться и продолжить начатую вчера работу. Ванька энергично помотал головой и уселся за стол напротив, уставился в бумажки, пытаясь привыкнуть к этому не совсем настоящему возвращению вроде-как-на-круги-своя. Буквы, если честно, складывались в слова не слишком хорошо, а сам он невольно то и дело косился на Сергея Владимировича, но в целом - в целом - стало лучше. Только неуловимо тоскливо. Несколько последующих дней они действительно почти вернулись к привычному раскладу, разве что иногда, когда Ванька возился с шакалом в рамках экспериментов, тот, если уже долго пробыл в шкуре, начинал ластиться к его рукам, незаметно, но как-то подкупающе ласково. Так, что Ваньке становилось неловко - и перед собой, и перед Божецким. В один из таких вечеров шакал прильнул к его рукам, привалился вздымающимся тяжелым боком к его коленям, словно крупная дворняга, а не дикий зверь, расслабленно слегка опустил уши. Ванька, уже машинально запустивший руки в жесткую шерсть, опомнился и осторожно отодвинулся. Слишком это было… неоднозначно. Шакал глянул на него вопросительно, уловив перемену, но затем только наклонил голову, посмотрел на него искоса и, стуча когтями по доскам пола, отошел подальше, недовольно отряхиваясь. Сергей Владимирович после таких невольных заминок, вернувшись к человеческому облику, так же обычно едва заметно встряхивался с недовольным видом, сердито одевался, но при этом первые минуты каким-то причудливым образом сохраняя тень нечеловечьих повадок. Иногда Ваньке казалось, что пройди тот под яркой лампой - и запляшут на стенах причудливые тени, еще плохо стоящие на двух ногах, прядающие ушами. Нечеловек-незверь. Глаза, впрочем, у Сергея Владимировича всегда оставались не совсем человеческими, пугающе живыми; при всем том Ванька решительно не мог ухватить сути, объяснить, что же такое проглядывает в этих зрачках, какие тени залегают под тяжелыми веками, что ему не всегда спокойно было в них глядеть. - Сам понимаешь, - как-то снизошел до объяснений тот (последнее время он совсем перестал обращаться к нему на “вы”), поймав вопросительный Ванькин взгляд. - Шакал не слишком хорошо себя контролирует - его почеши за ухом, он тебе чуть ли не хвостом как дворняжка вилять начнет. - Между прочим, - невольно ухмыльнулся Ванька, - мы вам - шакалу - намерили изрядный коэффициент интеллекта и неплохой уровень контроля над собой. - Не сравнить с человечьими, - махнул рукой тот. - Ну… - пожал Ванька плечами, - побольше, чем у Буша-младшего, между прочим. А ему, как-никак, Америку доверили. Божецкий поглядел на него тяжелым взглядом, советующим прервать эту неумолимую цепочку аргументов. - А еще вы умудрились взять вторую производную, не превращаясь обратно, а её и человеком-то не каждый возьмет, - с ласковой улыбкой всё же напомнил Ванька, чувствуя себя победителем. Глупо, инфантильно, и очень, очень тепло в груди от такой ерунды. Почему это вдруг было так важно и так грело сердце, он предпочитал особенно не задумываться. И еще он великодушно решил не озвучивать тот факт, что обычно Божецкий отделял себя от “шакала” только в тех случаях, когда его что-то не устраивало в собственном зверином поведении. Например, вылизывание Ванькиных рук после упорной демонстрации “я предложил тебе отношения просто чтобы ты не мучился, а так-то мне всё равно”. Ванька, честно говоря, еще даже не слишком успел привыкнуть к легкому напряжению тишины, теперь изредка устанавливавшейся между ними, и к отсутствию и без того нечастых партий в шахматы перед сном (пожалуй, единственное серьезное изменение), когда Сергей Владимирович в один вечер просто-напросто исчез. Ванька вспомнил, как в предыдущие вечера тот часто бывал напряжен и задумчив, но тогда он чувствовал, что не вправе вмешиваться и лезть в чужие проблемы. Доступ к которым, кстати, он недавно заказал себе сам. В тот вечер, постучавшись в пустой затихший дом и не получив ответа, он не слишком обеспокоился - разве что зашел проверить еще раз ближе к ночи на всякий случай, но в доме было по-прежнему темно и тихо. К следующему вечеру, не встретив Сергея Владимировича ни за завтраком, ни за ужином (и поймав на себе множество любопытных взглядов), он начал всерьез тревожиться. Он упрямо молотил в дверь какое-то время, чувствуя, что занят каким-то решительно бессмысленным занятием, потому что знал, что никого там нет, а потом принялся заглядывать в занавешенные окошки. В полумраке комнат ничего не было видно, так что он даже воспользовался собственной копией ключа, чтобы войти - в конце концов, не зря ему их доверили же. В доме действительно было пусто. На столе белел небольшой листок бумаги: “Вынужден отлучиться на некоторое время по частным делам заповедника. Телефон, сам понимаешь, взять нет никакой возможности - техника такой насильственной дезинтеграции не выносит. Ваня, если ты все же вторгся в частную собственность и прочел это - будь любезен, сделай вид перед остальными, что всё так и должно быть. С.” “Частные дела заповедника”, выведенные знакомым кудреватым почерком, выглядели подозрительно похожими на что-то не слишком приятное - у Ваньки в голове разом пронеслись все рассказы о тех тварях, что водились или гипотетически могли водиться на территории заповедника или поблизости. В конце концов, дело должно быть связано с ними, иначе зачем бы было убегать в своем зверином обличии, когда решать дела с людьми удобнее, если ты и сам человек? Вздохнув, Ванька скомкал записку и вышел, осторожно заперев за собой дверь. Он твердо пообещал себе не беспокоиться по пустякам. Надо сказать, что получалось у него не слишком здорово, и время тянулось медленно и мучительно, как ленивая теплая река, и её вода словно заливалась в ноздри, щипала горло, медленно заполняла его изнутри, будто формалин. На следующую ночь, когда вестей все еще не было, спал Ванька действительно беспокойно, и сны ему снились тревожные, местами бессвязные, но вырваться из их порочного удушающего круга решительно не удавалось. Проснуться получилось только из-за какого-то стороннего шума, царапнувшего слух - всклокоченный, он сел на постели. Ванька открыл глаза и напряженно прислушался - ему снова послышались шорохи и негромкий лающий вой, разбудившие его. - Мало ли, собаки, - бормотал он успокоительно, не надеясь, однако убедить себя. Он нашарил ногой в темноте шлепанцы и, подумав, просто накинул на плечи колючий советский плед, решив, что выглянуть на улицу можно и так. В конце концов, Сахарок или другие местные собаки вряд ли будут всерьез оскорблены подобным зрелищем, решил он и выскользнул в прохладную прихожую домика, спотыкаясь о раскиданные башмаки и огромные Серегины калоши. В мокрой от росы темной траве смутно вырисовывался неясный силуэт. Ванька, торопливо сбежав по паре скрипучих ступенек крыльца, осторожно приблизился и опустился на корточки рядом, беспокойно шаря по мокрой свалявшейся шерсти. Шакалий бок под его ладонями вздымался тяжело, дрожаще, и Ваньке казалось, что у него прямо сквозь пальцы утекает то ощущение сильного, крепкого животного, которое он так любил. Жизнь в зверином теле трепетала и билась, словно силясь вырваться из своего пристанища. Шакал, почувствовав знакомые руки, неуверенно поднял голову и ткнулся влажным лбом в Ванькино колено. Устало-устало. Потом лизнул царапину на его коленке горячим шершавым языком и снова опустил голову. И только на этом простом, доверительном движении Ваньку прорвало. Вся безотчетная, тщательно подавляемая тревога и злость теперь рвались наружу: - Господи, вы в порядке? Где вас так долго носило? - сердито шепотом принялся он отчитывать Божецкого, но что-то его тревожило, царапалось. Вся ситуация ощущалась необъяснимо страшной, так что сердце было по-прежнему не на месте, даже когда Божецкий нашелся совсем рядом, в паре шагов. Но почему в зверином виде прямо около общежития, где его могли заметить? Ванька осторожно коснулся шакальей головы, провел пальцами вдоль шеи, на всякий случай еще раз, внимательнее, с замиранием сердца огладил бок, ожидая чего-то… вот, наконец пальцы коснулись засохшей корки крови на свалявшейся шерсти; ближе к брюху бок был нездорово горячим, даже несмотря на прохладные капли росы поверх. У Ваньки от тревоги подвело живот. - Вы не можете перекинуться? - заранее зная ответ, все же спросил он. Шакал тяжело качнул головой. - Хотя да, что это я, вы бы не стали без нужды так лежать, - зачем-то механически ответил он скорее самому себе. Мысли метались судорожно, лихорадочно, с каждой секундой становясь все менее конструктивными; наконец, он стащил с себя плед и накинул на шакала, старательно подоткнул с боков - если тот потерял достаточно крови, наверняка его колотил озноб - и тихонько проговорил, успокаивающе поглаживая узкую голову: - Не шевелитесь, - почти прошептал он, склонившись близко-близко. - Я сейчас быстро соберусь и вернусь за вами. Всё будет хорошо, всё будет хорошо, - он еще раз провел пальцами по устало опущенной голове и торопливо бросился в дом. Вернувшись в тихую, темную комнату - словно ничего в мире не происходит! - Ванька принялся действовать. Вообще, иногда он задавался вопросом: а как бы он вдруг действовал в экстренной ситуации? Паниковал бы? Делал глупости? Или был бы состредоточен? Оказалось, что голова у него оставалась на удивление холодной, и весь страх и тянущая сердце тревога тихонько напоминали о себе, но не лишали воли. Он натянул первые попавшиеся штаны и тонкую майку, нащупал на столе телефон, порой заменявший ему фонарик. Вытряхнул из рюкзака свою скудную аптечку, но из дельного там был разве что бинт да перекись, которые он рассовал по карманам, чувствуя всю бесполезность такой помощи - те самые мертвому припарки. Поколебавшись, он подхватил на плечо свой полупустой малолитровый рюкзак, с которым порой ходил на обходы или в дальний поселок в магазин, и выбежал обратно на улицу. - Сейчас, - торопливо пообещал он в темноту и бросился к Ленке, решив, что у той-то точно есть что-то более существенное для оказания первой помощи, у неё всегда всё есть, да и она живет здесь уже долго, основательно. Её соседка как раз уехала еще на той неделе, закончив сбор материала, - так что он никого постороннего не потревожит своим вторжением. Он торопливо замолотил в дверь её небольшого домика, надеясь, что она спит достаточно чутко. В крайнем случае, он был готов начать ей названивать по телефону, потому что дома у самого Божецкого лекарств было почти минимум, они зеленку-то с трудом нашли однажды, когда Ванька порезал палец, так что выхаживать тяжело раненое животное было бы просто нечем. Лена открыла довольно быстро, заспанная и растерянная, очаровательно встрепанная со сна. Смерив Ваньку изучающим взглядом, она моментально проснулась, насторожилась и молча посторонилась, позволяя войти. - В чем дело? - Что у тебя есть? Бинты там какие-нибудь, ранозаживляющие, дезинфицирующие. Что угодно? - Шшшш, - она мягко взяла его за плечи и слегка встряхнула. - Не дергайся. Ваньке казалось, что он - само спокойствие, но случайно поймав свое темное отражение в бледном пятне зеркальца на стене, он испугался - таким безумным взглядом он обводил комнату, оказывается. Он принялся энергично растирать ладонями лицо, чтобы слегка придти в себя. Ленка щелкнула выключателем и, пока Ванька еще морщился от яркого света, уже торопливо залезла на шаткий стул и принялась копаться в небольшом настенном шкафчике. Поочередно, шурша упаковками, кинула ему большой моток бинта, заживляющую мазь и еще пару каких-то загадочных штук; она легко спрыгнула на пол и спросила: - Кто пострадал-то? Ванька понял, что сказать не может, какой бы авральной ситуация ни была. Уважение к чужим секретам была одной из тех вещей, которой он почти никогда не мог поступиться. - Извини, - тихо сказал он, - это не важно, я сам разберусь. Огромное спасибо, не знаю, что бы я вообще без тебя делал, извини. Я потом как-нибудь объясню. Наверное, это звучало ужасно глупо и сбивчиво, но он все равно развернулся, чтобы уйти. Ленка негромко спросила: - Божецкий, да? Ванька пожал плечами. Наверное, он действительно мало бы еще мог за кого-то так волноваться - разве что за Ленку, но та, очевидно, была здорова. Она вдруг мягко оттеснила его от двери и выглянула на улицу сама, запрокинув голову и поцокала языком. В небе над головами сияла полная тяжелая луна. - Он же сейчас небось не человек? - сердито спросила она, резко повернувшись. Такой хмурой она не бывала еще никогда. Он по инерции едва заметно кивнул, прежде чем спохватился. - Я… - Ты, ты. Ничего ты один не сделаешь, - решительно заявила она. Ленка торопливо накинула ветровку поверх своей достаточно тонкой пижамы, принялась её суетливо застегивать, но молния то и дело срывалась, проезжаясь по пальцам, неловким со сна. - Ну, чего стоишь? - нетерпеливо спросила она. - Ждешь, пока он там загнется? Ванька послушно по инерции вышел следом за ней, и только через пару секунд всё же задал самый идиотский вопрос, на который был способен: - Ты вообще откуда знаешь? Ленка нетерпеливо дернула плечом: - Знаю, значит знаю. Я потом как-нибудь объясню, - передразнила его она. Плед Ленка одобрила, сухо кивнув. Шакал дернулся, когда она опустилась на корточки перед ним, и резко вскинул голову, напряженно вздыбив загривок. - Шшш, - пробормотала она, - всё я давно про вас знаю, тоже мне великий конспиратор. Мстислава вечно вам дифирамбы поет, - она осторожно подняла край пледа и сделала Ваньке знак, чтобы тот подсветил ей чем-нибудь. Шакал от её рук старался отодвинуться, но сил у него оставалось слишком мало, поэтому он вскоре сдался, продолжая напряженно следить за ней взглядом звериных глаз. - Ууу, - пробормотала она, касаясь шкуры вокруг раны. - Ничего хорошего, конечно, знатно подрали. Надо его в дом перенести, там уже будем решать. Ванька чувствовал одновременно и облегчение, и легкое чувство стыда из-за того, что у него так легко перехватили инициативу. И перед Божецким чувствовал себя виноватым. И еще, пожалуй, некоторую обиду - выходит, Ленка и про Сергея Владимировича, и про русалку знала, и молчала, а Ванька страдал, что и поговорить-то не с кем. Хотя, конечно, он сам-то тоже молчал, так что глупо, наверное, было её в чем-то обвинять, но порой чувство обиды бывало до ужаса иррациональным. Ленка деловито расстелила плед на траве и обернулась к Ваньке: - Сейчас очень, очень осторожно его переложим, попробуем так донести. Носилок в лагере нет, сам понимаешь, так что это лучшее, что я могу предложить. Дверь он отпирал, кажется, целую вечность. Но в тепле домика, при свете ламп, стало хотя бы не так бесконечно тревожно - пусть и было теперь отчетливо видно, насколько серьезно Божецкого кто-то подрал. Они бережно опустили раненого на пол комнаты вместе с пледом - Ванька порадовался, что последние дни стол был отодвинут в угол, чтобы им хватало места - и опустились на колени рядом. Всё, что Ванька смог понять с первого же взгляда - что перекись, конечно, брать с собой было просто смешно. Тут вам не содранная об асфальт коленка. Ленка принялась внимательно изучать рану, осторожно исследовала её края руками; Ванька, чтобы не лезть ей под руку, что-то успокоительно говорил над шакальим ухом, мягко трепал за ушами, надеясь хоть как-то показать, что о нем теперь позаботятся. В конце концов, не всё ему обо всех в заповеднике беспокоиться. Ленка помолчала, потом грустно покачала головой: - Воспаленная сильно. Тут, конечно, домашними методами не справишься, а парень, закончивший в свое время ветеринарное, как назло только через неделю должен приехать… - она хмуро потерла лоб, заправила выбившуюся светлую прядь за ухо. - Блин, - в итоге просто сказала она. - Надо как-то жар сбить и рану промыть… Но я боюсь человеческие жаропонижающие давать, если честно. Ванька просто молча глядел на неё и, видимо, с такой надеждой в лице, что она отвела взгляд, понурив голову. Рассеянно погладила серо-рыжую шерсть. Она молчала так пару минут, а потом - потом… Она села поудобнее, сосредоточенно закрыла глаза, мягко опустила раскрытые ладони на тяжело вздымающийся шакалий бок, словно ловя руками отдающиеся эхом удары звериного сердца. Помолчала, и, разомкнув пересохшие губы, вдруг негромко что-то запела. Голос сперва трепетал как пламя свечи под сквозняком, неуверенный, неожиданно хрипловатый и изумленный Ванька хотел было даже прервать её, спросить, что она делает, но замер: песня - даже, вернее, песнь - росла, крепла, ширилась, пробиралась под кожу, какая-то настолько бессловесная и древняя, как жар самого солнца, пожалуй, что Ванька понял: мешать нельзя. Она действительно что-то делала, что-то очень важное и сложное. Она, не прерываясь, осторожно отняла одну ладонь и слепо нашарила ей Ванькину руку, ухватилась за неё, словно тонула, сжала так, что побелели костяшки. Когда Лена закончила, они еще несколько минут сидели молча, в тишине, и шакал глядел на неё неотрывно; в больные глаза медленно возвращался живой блеск. Она убрала руки, неуверенно пряча ладони, ссутулилась, уставшая, с заострившимися чертами лица. На Ваньку она подняла взгляд только пару секунд спустя, неуверенно, совсем не такая решительная и взрослая, какой казалась пару минут назад, отдавая распоряжения, - словно испугалась того, что только что сделала. Но потом нашла в себе силы улыбнуться. - Не могла смотреть, какой ты убитый, - пробормотала она и неуверенно поднялась, словно песня вымотала её, вычерпала, как воду из старого, пересыхающего колодца. Она мимоходом ободряюще коснулась Ванькиного плеча. Пальцы у неё были такие горячие, что Ванька даже вздрогнул. - Лен, - начал было он, но она помотала головой: - Извини, я пойду, мне надо теперь отоспаться… Ты тут и сам справишься, - мягко улыбнулась она пересохшими бледными губами, - потом поговорим. - Тебя проводить? - он торопливо поднялся, всерьез опасаясь за неё. - Или можешь лечь в соседней комнатке… Она только покачала головой и вышла, тихонько прикрыв дверь. Он постоял, глядя ей вслед. Когда Ванька вернулся, Божецкий уже почти вернулся к человеческому виду и полулежал на локте, глядя куда-то в пространство. Глядел изумленно, с какой-то непостижимой восторженной нежностью, пожалуй. Ванька, опустился рядом и перевел дыхание - было видно, что к лицу Сергея Владимировича медленно возвращается цвет и жизнь, уходит лихорадочная растерянность. Ванька совершенно по-хозяйски склонился над ним и внимательно изучил раненный бок - тот теперь синел широкой гематомой, а ближе к животу сходились алые свежие - но уже зарубцевавшиеся - шрамы от чьих-то когтей. - Что она сделала, что это было? Сергей Владимирович улыбнулся как-то очень задумчиво, облизал постепенно возвращавшие свой цвет губы. - Я думаю, она сама тебе потом расскажет. - Она тоже… ну, одна из вас? - Конечно, - медленно кивнул тот. - Только я проглядел. Даже не догадывался... - Как вы? - спохватился Ванька. - Уже гораздо лучше, спасибо, - кивнул тот, разглаживая одеяло под собой. - Поможешь мне подняться? Ванька поглядел на него с сомнением, но затем протянул руки, помог перебраться на диван - держался тот еще неуверенно. - Так всё же что случилось? Задав вопрос, Ванька спохватился и бросился ставить чайник - Божецкого явно надо было напоить прежде, чем тот уснет; потеря крови - это вам не шутки, даже если вас вылечили сердобольные волшебные существа. - Да так… - мотнул головой Сергей Владимирович, - какой-то отбившийся от рук оборотень вторгся на нашу территорию - уже не в первый раз, между прочим. С ним и раньше пытались договориться, но он ведет себя безрассудно, много раз едва не выдавал себя людям, нарушает покой… словом, много там. Я собирался нормально с ним поговорить, но он совсем как с цепи сорвался, - Божецкий невесело скривился, осознав неудачность идиомы. Ванька поглядел на него, да так и не отвел взгляда: к нему только теперь приходило осознание, что всё уже в порядке, что тот - живой и дома, лежит, как обычно шутки свои идиотские шутит… Сергей Владимирович даже замолк под его пристальным взглядом, чего раньше, кажется, и не случалось. - Ваня? - мягко спросил он и даже коснулся его руки. - Кто-то говорил, что нагнетать интригу – выше его достоинства, - медленно, осторожно подбирая слова, начал Ванька, постепенно закипая. Он, оказывается, за эти короткие полчаса - и долгие, долгие двое суток - ужасно вымотался, и теперь в нем оставался только тяжелый узел в груди, нывший на месте сердца. – Кто-то говорил, что… - он замолчал и начал немного иначе: - Сначала я выясняю, что тут живут русалки, какие-то опасные твари, а вы, вы – чертов оборотень, которых не существует. И что вы бы хотели это исследовать и я мог бы вам в том помочь. Потом вы в лоб предлагаете делить с вами не только авторство статей, но и койку. Вы – вы, конечно, вы утверждаете, что ваше предложение основано просто на взаимном влечении, и мы легко можем о нем забыть. Потом – эти эксперименты, где шакал - то есть вы - лижет мне руки и тычется носом в колени, но, я, видимо, по вашим меркам не очень умный, чтобы сделать из этого хоть какие-то выводы. Ну конечно, я-то вторую производную ни в каком состоянии не возьму, - ядовито заметил он. - А потом вы пропадаете, - Ванька понял, что уже откровенно наезжает на Божецкого, а тот, всё еще бледный, только смотрит на него своими блестящими выпуклыми глазами и молчит, словно вот-вот улыбнется, негодяй. Весело ему, видите ли. - А затем и вовсе приползаете израненный скулить мне под дверью, где вас может увидеть толпа народа. - И к чему же ты ведешь? – со слабой усмешкой спросил тот. – Кричишь на старого больного человека, так чего же ты хочешь? Ванька открыл рот. Закрыл. Что он мог сказать? “Признай, что я тебе нужен не просто для сотрудничества”? “Скажи, что это не просто голая физиология”? “Да ты чуть не умер, насовсем”? Ванька хмуро молчал, глядя на него исподлобья, как обиженный ребенок, растерявшийся из-за сложного и непонятного мира. Этот невозможный человек даже с разодранным в мясо боком умудрялся ставить его в идиотское положение. - Ты не очень умный, - с какой-то сверхъестественной нежностью вдруг сказал Божецкий, нарушив затянувшееся молчание. Протянул руку, чтобы пожать широкое Ванькино запястье, легонько погладил тыльную сторону его ладони большим пальцем. Для блюдущего дистанцию Божецкого - жест неслыханной сентиментальности и интимности. – Я не понимаю, чего ты ждал? Что я, мало того, что уже через две недели буду активно растлевать собственного студента, который младше меня на десяток лет, так еще и буду произносить к этому возвышенные речи, чтобы точно повелся? И чтобы мой образ вышел совсем гаденьким, с трагическим надломом? Ванька против воли фыркнул, всё еще по инерции чувствуя себя глубоко возмущенным: - Ну, судя по пламенной речи, патетика-то вам не чужда. - Ишь ты, каких слов понахватался. - Ну, откуда же я знаю, вдруг вас может заинтересовать только человек со словарным запасом от восьмидесяти тысяч слов и выше? Должен же я демонстрировать свои достоинства? - с вызовом ответил тот. Божецкий рассмеялся, качая головой. Мол, у тебя тут человек только что умирал, а ты уже шутки шутишь. - Так что, - спросил он вдруг серьезно и предельно спокойно, - нужны тебе все эти возвышенные речи? Воспользовавшись тем, что я тяжело ранен, можешь вытянуть из меня, - признался он. Ванька невольно вспомнил рассказ Мстиславы о давней истории с предательством прежде, чем смог что-то сказать. Вспомнил горячий шершавый язык и мокрый нос, тычущийся ему в ладони. И покачал головой: - Да вы себя уже с потрохами сдали. - Давай сейчас поменьше про потроха, - невольно поморщился тот, касаясь налитых шрамов. - А то ты имел неплохие шансы их рассмотреть. Ванька вздохнул. Жить с биологами было невозможно. Любить биолога было еще ужаснее. Но ничего, он сам был тем еще чудовищем. Старательно проследив в следующие полчаса, чтобы Божецкий выпил побольше воды и на всякий случай накормив его парой таблеток, Ванька, наконец, успокоился - и тут же понял, как же чудовищно он устал. Он присел на край дивана, на котором уже провалился в тяжелый, глухой, еще не совсем здоровый сон Сергей Владимирович, и понял, что останется спать здесь же. Он пристроился осторожно, чтобы не потревожить больной бок, и, уткнувшись носом ему куда-то в чужое плечо, почти моментально уснул. Последнее, что он почувствовал, - как тот заворочался, а потом - легкий поцелуй в макушку. Но, честно, ему было уже почти всё равно - разве что сны ему снились ужасно теплые. - Рассказывай, - наутро велел Ванька с порога, распахнув дверь в Ленкин домик. Ленка подняла на него рассеянный взгляд от микроскопа, а потом откинулась на спинку стула, поджала под себя ногу. Пожевала губами. Выглядела она по-прежнему слегка уставшей, но уже значительно лучше. - Кто ты? - решил конкретизировать Ванька. - Жар-Птица, - глядя куда-то в окно мимо Ваньки, спокойно сказала та, не отпираясь. - Ого! - Нет, все не так здорово, - качнула головой она. - Я, скорее, была ей. Много лет назад чуть не погибла, и поэтому навеки обречена оставаться такой - без крыльев, без перьев, без неба и песен, - она подняла руку и задумчиво поглядела на свои пальцы, - потому что… Не знаю даже как объяснить. Помнишь, как в сказке у царевны лягушачью шкурку сожгли? Ванька кивнул, присаживаясь на скрипучую кровать. - А у меня случайно погибла моя птичья часть… а бессмертие осталось. Ты знаешь, - медленно проговорила она, - иногда на рассвете я просыпаюсь от того, что у меня ломит крылья. Это как, - она невесело улыбнулась одними губами, - фантомные конечности, только от другого тела - тела, которого у тебя больше нет. Целое фантомное тело, с которым ты жил так долго, что разучился вести счет времени, а потом его лишился. Ванька замер, боясь спугнуть внезапную откровенность глупыми вопросами, которыми бы он мог только, пожалуй, разбередить чужие раны, а вовсе не помочь им затянуться. Да и могло ли что-то действительно помочь? Иногда и раньше прорезалось в её взгляде, её голосе что-то такое холодное и потерянное, что Ванька всегда предпочитал отвести взгляд и сделать вид, будто не заметил. И очень часто себя за это потом осуждал, но еще сильнее боялся всё испортить. Лена поискала в его лице какой-то поддержки, потом вдруг подошла, присела рядом и крепко стиснула его ладонь своей, горячей, как обычно горячей, а потом и вовсе обняла, уткнувшись ему в плечо лбом. - А почему про тебя Божецкий не знал? - спросил он наконец. - И что ты вчера сделала? То есть, я понял конечно, что ты его спасла, но… Она подняла голову и вдруг очень нежно и очень по-ленкиному живо ему улыбнулась: - Чудеса я тебе вчера показывала, в решете. Спасибо тебе, Вань. Ты такой хороший, я впервые после… ну, после захотела кому-то помочь. Я думала-то, что больше уже и не могу… А как на вас посмотрела, поняла, что хочу попробовать, что не прощу себе, если ничего не сделаю. Ванька только молча сгреб её в охапку и принялся тихонько покачивать в объятиях, словно она и сейчас была раненой птицей. - А Сашка? - наконец, спросил он. - Так потому и расстались, - тихо-тихо ответила Ленка. - Из-за меня, я сама всё испортила. Специально. Потому что он мальчишка, а мне сколько лет - я даже не знаю. И ты представь - жить вечно, а любимые старятся и умирают. А ты и летать-то больше не можешь, и с людьми жить тоже - с годами-то замечают, что ты не меняешься. А жизнь за столетия очень сильно приедается, и одиночество тоже. - Ты ему не рассказывала? - Нет конечно. Но мне так страшно ему рассказать… а вдруг не поверит? - Или вдруг поверит? - невесело, понимающе продолжил Ванька. - Да и показать-то мне ему нечего, чтобы доказать. Они помолчали. - А я ведь тоже по твоим меркам мальчишка, ну, как и все мы, наверное, - сказал Ванька. - И не скучно тебе со мной? - Да ты позволишь соскучиться. То раненных шакалов притаскиваешь, то еще что, - фыркнула она уже веселее. - То завтрак опять пропустишь, а мне от безысходности с гидробиологами за жизнь перетирать. Ванька честно рассказал Ленке о том, какое она сокровище. Потому что, как казалось ему, кто-то обязательно должен об этом говорить. Сергей Владимирович уже самостоятельно сидел, откинувшись на высоко поставленные подушки, все еще укрытый колючим одеялом - время от времени его изредка начинало знобить, и Ванька пристально следил, чтобы тот даже не пытался подняться с кровати без необходимости, но в целом явно шел на поправку. - Поговорил? - спросил тот. Ванька кивнул и пристроился на нешироком диване рядом. Помолчал, а потом сказал: - Я не знаю, как, но после всего этого придется вам научиться брать с собой мобильный телефон. И как-то по нему отвечать. Божецкий даже не стал возражать - или доказывать, что это и правда невозможно. Они помолчали какое-то время, и тот вдруг негромко спросил, коснувшись его плеча: - Ну, так что будем делать? Ванька вдруг оживился, вспомнив кое-что: - Я тут обдумывал кое-что, ну, про превращение. Надо же на это поближе посмотреть. В первую очередь, надо взять у вас на анализ эпителии и волосы с шерстью. Потому что если органы еще в целом схоже работают, то перестройка мертвых клеток это принципиально… Сергей Владимирович преувеличенно тяжело вздохнул, а затем мягко потянул Ваньку на себя и сдавленно охнул, когда тот неосторожно задел место стремительно заживающего ранения. Регенерировал тот кстати отлично. - То ты лезешь ко мне под бок, когда я только что истекал кровью, - укоризненно пробормотал он, - то рассказываешь о научных планах, когда я прозрачно намекаю тебе на то, что мы, наконец, можем дойти до койки. Тем более, что физически мы уже именно там. Иногда мне кажется, ты – чудовище похуже меня. Ванька, было растерявшийся, не сдержался и расхохотался - кажется, по-настоящему тревога ослабила хватку своей когтистой лапы вокруг его сердца только теперь, столько часов спустя, когда всё точно шло на лад. Сергей Владимирович смотрел на него с какой-то чудовищной, почти пугающей снисходительной нежностью, так что смех под этим взглядом невольно стих. Божецкий, мягко обхватив его лицо ладонями, приподнялся и поцеловал его, а потом вдруг оторвался, не опуская рук, и с любопытством поглядел на Ваньку: - Про покровные ткани очень хорошая мысль, кстати. На удивление толковая. Можем у ботаников с их срезами хороший микроскоп одолжить, это явно камень преткновения... Ванька, выравнивая невольно сбившееся дыхание, поглядел на него нечитаемым взглядом и, прежде чем самому потянуться к Божецкому, сказал: - Давайте все-таки потом поговорим. *** В городе весна выдалась душная, жаркая, пахнущая листвой и раскаленным асфальтом. - Тезисы у тебя, конечно, были до безобразия сырые, - укоризненно отчитывал Ваньку Божецкий в коридоре уже после защиты. На защите он держал себя предельно нейтрально и только едва заметно кивал, подбадривая Ваньку, когда тот изредка сбивался. Если честно, Ванька до сих пор не совсем верил, что тот и правда выбрался из своей глуши - но нет, выбрался, вел себя в институте вежливо и приветливо, словно всю жизнь провел в крупном коллективе и сидел на защитах собственных студентов по два раза в год, а не жил в лесу у Черного моря уже больше десятка лет. Ванька пожал плечами: - Ну, сам знаешь, трудный последний год, времени в обрез, работы невпроворот… Божецкий закивал преувеличенно серьезно: - Конечно-конечно, особенно тяжело, если то и дело на неделю уезжать из города и в институте вообще не показываться, а всё по морям кататься. - Ну все же в итоге нормально получилось. Да и во все мои приезды ты не казался таким уж недовольным. Я бы даже сказал, наоборот. Да на меня даже Ленка не ругалась, а такого педанта еще поискать. На неё явно там Сашка плохо влияет. - Тебе лишь бы веревки из старых больных людей вить… - Божецкий вдруг скосил взгляд Ваньке за спину и невероятно доброжелательно улыбнулся кому-то из появившихся из кабинета коллег. Ванька все эти дни только изумлялся его способности мимкирировать под кого-то настолько дружелюбного и социализированного. Божецкий же добавил тихо: - Ты уж пока-то не наглей, хоть видимость субординации со мной соблюдай на людях. - Есть, сэр, так точно, сэр. - Эх ты, паяц. - “Паяц”? А ты еще про восемьдесят тысяч слов словарного запаса отрицал. Так что, сэр? Не останешься на неделю до моего официального выпуска? Ничего с твоим драгоценным заповедником не случится, за ним присмотрят. А за мной никто не присматривает, - вздохнул Ванька преувеличенно тяжело. Это действительно было огромным, огромным упущением по мнению обоих.