Обескровие

Мы будем лежать с копошившимися в нас червями, Мы будем вместе с обсохшими на губах слюнями. 1959 год. — Прелестная, — шепчу я, пальцем нащупывая еле уловимый бугорок темной родинки на ее шее. В глазах, как два синих клематиса, расцветает ужас, она вновь бессмысленно пытается освободиться от веревок. Ну, зачем? Я сделал комплимент. Почему она не понимает меня? Как грустно. — Тише, — успокаиваю, убирая с ее лба слипшиеся от пота и слез пряди волос. — Хочешь со мной поговорить? Она судорожно кивает и с удвоенной силой издает невнятные звуки. — Хорошо, — осторожно отклеиваю скотч, но внутренняя сторона ленты все равно сдирает нежную кожу губ. Она тут же выплевывает промокший от слюней белый платок и, плача, хрипит: — Умоляю, отпустите меня! Что вам нужно? Я все отдам! Прошу, отпустите! Умоляю! Ее раскрасневшееся от долгих рыданий лицо наполовину освещается лучами заходящего солнца из окна. То самое мгновение. — Не двигайся, — предупреждаю, смотря на наручные часы с темным ремешком и серебристой застежкой. Сегодня позднее на минуту. Встаю, скрипя железными пружинами кровати моей покойной матери, и направляюсь к потертому дубовому комоду у стены. Из второго выдвижного ящика в правом углу достаю Полароид. Быстро черкаю чернильной ручкой в блокноте, обтянутом коричневой кожей, сегодняшние наблюдения. — Это стихи? Можно прочитать? — к молчаливому парню с толстыми линзами нелепых очков подсела милая девушка в летнем цветастом платье с пышными оборками. — Н-нет, это не стихи, — пролепетал он, неуверенно втягивая голову в плечи. — А что? — звонко рассмеялась она, совершенно не замечая стеснительности и скованности собеседника. — Кстати, я — Джорджия. — Пожалуйста… — произносит она одними губами, не смея пошевелиться, когда фотоаппарат в моих руках щелкает, запечатлевая мой любимый момент. — Можешь расслабиться, — разрешаю я, прислоняясь к стене, обои которой потемнели с годами. Через несколько минут Полароид выплевывает фотокарточку. Остаюсь удовлетворенным снимком и из первого выдвижного ящика беру в ладонь небольшую стопку предыдущих фотографий. Одни и те же позы, одни и те же эмоции, но разная область освещения от одного и того же заката. Фантастически прекрасно. Новая фотокарточка и старые убираются обратно в ящик со старыми письмами, документами, вырезками из газет о пропавших без вести молодых девушках и бумажками с номерами телефонов. Они не путаются между собой, потому что я изначально поставил внутрь ящика деревянный распределительный каркас. — Умоляю, отпустите! Что я вам сделала? — нежный девичий голос срывается, она уже просто всхлипывает. Юное, но такое беспомощное тело, руки и ноги которого привязаны к кованым спинкам кровати по обеим сторонам, беспрерывно бьет крупная дрожь. — Нет, не надо! Пожалуйста! — ее глаза расширяются от паники, когда я направляюсь к ней. Останавливаюсь у изголовья кровати и начинаю возиться с веревкой, освобождая одну ее руку. Держу ее крепко, потому что девчонка, брыкаясь, что есть сил, решает ухватиться за такой бесполезный шанс. Они всегда так делают. Жадно цепляются за малейшую попытку выбраться отсюда, подталкиваемые сумасшедшими инстинктами самосохранения. — Успокойся, — наотмашь ударяю кулаком ей в челюсть, и девчонка теряет ориентацию в пространстве, тяжело роняя голову обратно на подушку. На потрескавшихся губах выступает алая кровь. Опускаюсь на вымытый двукратно мною за сегодняшний день дощатый пол и, согнув ноги в коленях, прислоняю спину к кровати. Подношу ее запястье внутренней стороной к своему уху и начинаю слушать частое сердцебиение и шум крови. — Джорджи? — тихий голос прервал страстно стонущую парочку. — Клинт, это ты?! — белокурая девушка, прижимая руки к обнаженным грудям, растерянно выглянула из-за спины молодого человека с крупным телосложением, авторитетного капитана университетской баскетбольной команды. — Что ты здесь делаешь?! — Я п-просто… м-мне нужно в туалет, — от шока он вновь начал заикаться, нервно теребя черную бабочку на шее. — Вали отсюда! Не видишь — занято! — грубо рявкнул партнер девушки, прикрывая ее наготу своим телом. Клинт поспешил закрыть за собой дверь и выскочить в коридор. До него долетели обрывки фраз: «Зачем ты так с ним?..», «Он мой друг», «…пусть не лезет в туалеты», «…я люблю тебя», «…тоже». — Мне больно, — отчаянный скулеж портит мое наслаждение звуками, заставляя меня распахнуть веки. Она отчаянно пытается выдернуть руку из моей хватки, и я замечаю, что на ней кровоточат следы от моих коротко стриженных ногтей. Неловко поднимаюсь на ноги и снова связываю ее руку; девчонка, как заведенная кукла, повторяет свои мольбы. Это начинает раздражать. Расшнуровываю темные кожаные ботинки и ложусь рядом с ней, теснясь на оставшемся свободном пространстве постели боком к ней. От страха она инстинктивно дергается, но, видя предостережение на моем лице, перестает это делать. Кажется, что ее слезам нет конца. Когда мне было восемь, я наблюдал, как мама плакала, и не понимал, как она это делала. Как-то случайно увидев меня за этим занятием, она поспешно вытерла слезы и с улыбкой поцеловала меня в нос. Я потрогал влагу, оставшуюся на коже от ее поцелуя, и попробовал на вкус. Тогда я впервые узнал, что слезы соленые. Вслед за этим ко мне пришла блестящая, но неосуществимая мысль. Если собрать слезы каждого человека на Земле и, выкопав огромную яму на заднем дворе моего дома, то можно сделать собственное соленое озеро. Я бы летом плавал в нем, а затем загорал бы на продырявленном шезлонге со стаканом лимонада с сахаром, приготовленным мамой. Может быть, даже топил в нем мертвых животных, ведь соль хорошо сохраняет трупы. Наклоняюсь к ее лицу и кончиком языка слизываю соленые капельки с виска. — Пожалуйста, не трогайте меня! — она рыдает громче, стискивая скованные ладони в кулаки. Легко целую тонкий нос, накладывая дорожку из поцелуев, спускаюсь по подбородку, длинной шее, острой ключице. Ее грудь бешено вздымается и опускается, а сердце трепещет под моей ладонью, словно канарейка в клетке. Мой взгляд вновь падает на наручные часы. Пора. Встаю и направляюсь к выходу из темнеющей с каждой минутой комнаты. Слышу за спиной ее несмелый облегченный выдох, который вызывает у меня улыбку краем губ. За людьми наблюдать интересно и забавно. Мне это никогда не надоест. Свет на кухне я не включаю, довольствуясь сгущающими сумерками, пробивающимся сквозь задернутые занавески. Каждый цветок на них вышит руками моей мамы. В детстве я наблюдал за каждым движением ее иглы. Привычно шарю по столу, накрытому узорчатой тканевой скатертью, и нахожу нужные мне предметы. Когда я возвращаюсь в комнату, девчонка понимает, что все, бывшее до этого, — несерьезно. Еще чуть-чуть, и на ее глазах по-настоящему вырастут два синих цветка. Именно таким взглядом она смотрит на блестящие в тусклом свете ножницы в моей руке и пузырек с хлороформом вместе с сухим чистым платком в другой. С досадой вспоминаю, что нужно было снова заклеить ей рот, мой тонкий слух не терпит резаных криков. И как бы в подтверждение моих мыслей, она открывает рот и издает истошный вопль. На моем лбу пролегают новые линии морщин, я со стуком кладу предметы на резную тумбочку, стоящую возле кровати, и даю сильную пощечину девчонке. Еще раз, еще и еще, пока она не замолкает, тихо плача с закрытыми глазами. — Не заставляй меня так делать, — с укором произношу, нежно гладя ее покрасневшую от ударов щеку. — Пожалуйста… умоляю… — еле слышно шелестит она пересохшими губами, обращаясь то ли ко мне, то ли к кому-то неизвестному. Я беру ножницы и разрезаю ее бежевое платье с рюшей на груди, начиная с верха. Ненарочно задеваю инструментом ее кожу, но она все равно сдавленно вскрикивает. Ткань легко подается лезвиям ножниц, и вскоре платье разрезается пополам, открывая взору звенящую упругостью фигуру. Не удерживаюсь и утыкаюсь носом в ложбинку меж грудями, вдыхая запах девичьего тела. Юность пахнет приторностью кожи, еле уловимой пылью и горькостью в горле от постоянных ошибок. — Нет… — всхлипывает она, когда я избавляю ее от остатков одежды — белые трусы и бюстгальтер. Собираю все и убираю в платяной шкаф, находящийся на другом конце комнаты. Смачиваю платок хлороформом и прижимаю к ее лицу. Спустя несколько минут упрямства, она проваливается в темноту. — Кли-и-инт! Клинт, постой! — просящий голос стрелой попадал в спину сутулого парня и разбивался об его безразличие. Но девушка не сдавалась: поудобней перехватив тетради и выданные университетом учебники, она подбежала к нему. — Эй, это из-за вчерашнего? Мы же с тобой друзья, Клинт! — он грубо сбросил со своего плеча ее руку. — Поговори со мной, — Джорджия упорно шла за ним следом, не теряя попытки обратить внимание на себя. Спускаясь по длинной мраморной лестнице, она решительно схватила парня за руку. — Клинт… Он рефлекторно вырвался из захвата, тем самым оттолкнув ее от себя. Ее голубые глаза расширились, а рот открылся в немом крике, она вытянула руки вперед, пытаясь ухватиться за парня, но их уже ласкала пустота. Джорджия упала спиной на ступеньки и стремительно покатилась вниз. Тетради, раскрыв исписанные аккуратным почерком страницы, с шуршанием полетели вслед, будто сломанные птицы, а учебники с глухим звуком попадали на ступеньки. Клинт с непонятным ему чувством смотрел на лежащую у лестницы Джорджию с остекленевшими глазами, чья голова была неестественно вывернута, а вокруг нее собиралась лужа крови. Быстро оглянувшись по сторонам в поиске свидетелей, он бесшумно спустился по ступенькам, перескочил через мертвую девушку и исчез в дверях. Таблетка отдается во рту мыльным неприятным вкусом, поскорее запиваю её стаканом с водой из графина. Трясу головой, с остервенением потирая глаза перед овальным зеркалом, и вновь надеваю очки. Настенные часы, висящие в гостиной, оживают и объявляют о наступлении ночи убаюкивающим тиканьем. Вдалеке на другом конце пшеничного поля один из немногочисленных домов в этой глуши погружается в сон. Плотно задергиваю шторы и направляюсь к тщательно замаскированной двери. Каждый стук по деревянным ступенькам, ведущим в освещенный одинокой лампочкой подвал, взрывается во мне удовольствием от предстоящего дела подобно маленьким гранатам. Площадь подвального помещения немаленькая, в центре его стоит исцарапанный весь металлический стол, держа ремнями, будто в объятиях, девчонку. Вокруг идеальный порядок, созданный когда-то моим трудом длиною в двенадцать дней после смерти мамы. Будучи мальчишкой, я любил прятаться здесь, в окружении холодных кирпичей, представляя себя наглухо замурованным от мира. Затем я превратил пыльный подвал в собственную мастерскую, обставленную моими картинами; несколько из них укрыты белыми простынями. Вставляю виниловую пластинку в электрофон, и под моими пальцами он крутится, начиная петь голосом Эдит Пиаф. Звучная песня разливается по подвалу, наполняя сосредоточенную атмосферу нелепой задорностью и живучестью духа. Но мне нравится. Рядом с музыкальным устройством стоит стеклянная ваза с букетом красных роз. Никогда не наливаю в нее воды. По-французски подпевая себе под нос, двумя подушечками пальцев ловко захватываю одну розу и извлекаю ее из сосуда. На пол сыплются сухие, распавшиеся на кусочки листья. Осторожно отламываю засушенный бутон от твердого на вид, но на деле податливого стебля. Однако острый шип все равно протыкает кожу. С шумом втягиваю в себя воздух и стараюсь унять гнев, что раковой клеткой поражает изнутри. Это всего лишь цветок. Не оправдание. Уйди! От себя не особенно уйдешь. Сарказм? Почему бы и нет? Замолкни! Не раньше, чем ты это сделаешь. Сделать что? Ты знаешь. Не буду. Сделай это, Клинт! Нет. Сделай! Нет! Сейча-а-ас же! Ваза с мертвыми цветами летит на пол и, как бы хихикая над слабостью человека, звонко разбивается. Стискиваю зубы и медленно выдыхаю. Ты отвратителен. Не лучше меня. Запоздало вспоминаю о важном и кидаю быстрый взгляд на девчонку. Не пошевелилась даже. Быстрым шагом преодолеваю расстояние между нами и вставляю бутон в ее грязные волосы. Спящая красавица. Любимая сказка детства, рассказываемая мамой каждый день перед сном. Она всегда лучисто смеялась, когда семилетний мальчик, вместо того, чтобы просить страшную историю на ночь, хотел слушать сказку о любви. Со звоном перебираю инструменты на соседнем узком столике; медицинский скальпель холодит точечные ранки от шипа. Наклоняюсь к девчонке и шепотом зову вернуться ко мне, левой ладонью сминая округлую упругую грудь, как ребенок играет с пластилином. Ее лоб морщится, веки трепещут, а затем робко приоткрываются. Что они чувствуют в этот момент? Жалеют ли подсознательно, что вообще проснулись? Думаю, что да. Не до конца осознавая происходящее, она глупо переводит взгляд то на меня со снисходительной, почти отеческой улыбкой, то на скальпель, красиво переливающийся в свете яркой лампочки. Ее и без того большие глаза становятся на пол-лица. Девчонка изо всех сил напрягается, пытаясь освободиться, но тугие кожаные ремни прочно держат ее, не давая ни на сантиметр двинуться. Когда до нее доходит бесполезность этого действия, то она трясется подобно больному с приступом эпилепсии, крича, забыв про заклееный рот. Понимаю, тебе страшно. Мне неведомо это чувство, но я изучил его досконально в книгах по психологии и наблюдал в глазах своих жертв. Она продолжает судорожно извиваться, пытаясь выбраться из оков. Сильнейший инстинкт самосохранения. Глажу ее голый живот, несильно щипаю за сосок и жестко, властно обхватываю шею одной ладонью, доверительно бросая: — Лежи спокойно. Если будешь дергаться, могу задеть и станет еще больнее. Она затихает и смотрит на меня во все синие глаза, вкладывая в них столько страха и безысходности. Нежно расплываюсь в улыбке и отвожу взгляд в сторону: она не первая и не последняя. Понимает ведь, что я получаю моральное удовольствие от страданий других. Садист? Хуже. Я прикрываю глаза, настраиваясь на предстоящее. Передо мной чистый холст, а я творец. Это не пытка, а искусство. Скальпельем неглубоко рассекаю кожу, начиная с правого предплечья. Она глухо стонет, выгибая шею, а тонкие пальцы сжимаются в кулаки так, что белеют. То ли слез не осталось в ней, то ли они от шока застыли в уголках глаз, но она не плачет. Удивленно наблюдаю за ней из-под опущенных ресниц, потому что до нее все девушки сразу захлебывались рыданиями на этом столе. Волнистым движением рисую узоры на ее коже, открытые порезы тут же наполняются завораживающей кровью цвета раздавленной ежевики. Мистер Фриман, мой школьный учитель по живописи, когда-то говорил мне, разглядывая процесс моей работы из-за спины: «Хорошо. Очень хорошо. Но здесь, как и на прошлых картинах, что-то упущено… Думай сердцем, Клинт». Я не понимал, что это значило. Думать сердцем? Как? Тем не менее мои рисунки его восхищали, я умел совмещать ужасное с прекрасным. Он говорил, что у меня талант, только мне на это было все равно. Прошли года, и о моих художественных способностях все позабыли, а я научился думать сердцем.