Обескровие

Тонкими струйками стекает кровь с ее тела и собирается крохотными лужицами на пленке, коей застелена металлическая поверхность «кровати». Алая жидкость не капает на пол благодаря самодельным выступам по краям стола. Девчонка часто-часто дышит, плечи подрагивают, выдавая свое больное состояние. Провожу последние линии на щиколотках и замираю, любуясь проделанной работой. Ее тело, начиная с ключицы и заканчивая щиколотками, изрезано в виде небольших роз. Кровавых, но с «сердцем» роз. Она бессильно и устало разжимает пальцы, открывая взору глубокие следы от впившихся в кожу ногтей. Думаешь, все? Наивно. Это действие вызывает во мне легкий приступ веселья, неожиданно для себя я смеюсь. Дотрагиваюсь до ее щеки, она резко жмурится, будто в ожидании новой боли. Правильно, что боишься. Инстинкты никогда не подводят. Прикладываю кончик лезвия к ее виску и, медленно надавливая, спускаюсь вниз по скуле. Из ее горла вырывается приглушенное хныканье, и она бессознательно отворачивается, резко уходя от моих рук. Скальпель по инерции рассекает кожу целой правой щеки, зачеркивая длинной линией вид моей будущей розы. — Кажется, я говорил, чтобы ты лежала смирно? — уточняю обыденно-строгим голосом, но каждое слово сквозит чистой яростью. Она испуганно смотрит на меня и мотает головой, будто умоляя глазами: «Я не хотела». Конечно, не хотела, но ты уже испортила мой холст. Со злостью хватаю щипцы из нержавеющей стали одной рукой, а другой сжимаю ее указательный палец. Она мгновенно понимает мой замысел и с ужасом кричит, до крови сдирая кожу об ремень, пытаясь отдернуть кисть от меня. — Ты совершила ошибку, — холодно сообщаю я и, крепко зацепив ноготь зубчиками инструмента, рывком тяну вверх. Ее лицо искажается от прострелившей боли, она задыхается от собственного крика, а из глаз брызжут слезы. Разжимаю щипцы, и оторванный ноготь падает в стеклянную баночку с десятками таких же чужих ногтей, которую я предусмотрительно взял с соседнего столика. — Смотри на меня, — она слабо фокусирует взгляд, я хватаю ее изуродованный палец и со всей силы давлю на мясо. Если бы не закрытый рот, наверное, раздался бы оглушительный, сметающий все хорошее, вопль. Удовлетворенно хмыкаю и отпускаю ее. Не успевает она вдохнуть кислорода, как я перехожу с щипцами к среднему пальцу и на этот раз выбираю другое место. Середина фаланги. Ее ладонь мелко трясется в моей. Наклоняюсь и мягко, успокаивающе целую тыльную сторону ладони. А затем со всей силы сжимаю рукоятку инструмента. Слышится хруст отделившихся друг от друга суставов. Короткий вскрик и тишина. Поднимаю взгляд и разочарованно вздыхаю. Потеряла сознание от боли. Обильно смачиваю вату спиртом, стоящим на краю столика для таких случаев, и подношу к ее носу. Тяжело фыркает, болезненно хмурится, я почти насильно заставляю ее открыть глаза, хлопая по измазанным кровью щекам. Она издает мучительный стон, пытаясь прийти в себя, часто моргая. — Нельзя засыпать, — мягко выговариваю я, поправляя сползший бутон в ее волосах. Указательным пальцем провожу по ее разбитой губе, почему-то печалясь хлынувшим вновь слезам из ее по-детски больших глаз. Люди всегда плачут, потому что на восемьдесят процентов состоят из воды. Плачут от резкого изменения эмоционального фона, болевого ощущения или внешнего воздействия на слезные железы. Только эта теория не касается меня. Я никогда не плакал. Даже тогда, когда отец, не слезавший с бутылки неделями, схватил меня, одиннадцатилетнего, за волосы и долбил об поверхность кухонного стола. «Реви, сученок, реви, я сказал!» — с пьяной яростью кричал он, носком грубого ботинка пиная меня, скорчившегося на полу в луже блевотины. Зато мама сполна рыдала за меня, умоляя отца прекратить и срывать злость только на ней. А он продолжал меня избивать и требовал дурацких слез. Но я не мог выдавить и всхлипа. Выть от боли — да, но слез никогда не было. Девчонка не прекращает рыдать, шумно втягивая спертый воздух, с трудом глотая слезы, что встают поперек горла. — Моя девочка… — шепчу я, утешающе гладя нетронутые лезвием места на ее лице. Несмотря на относительное тепло в комнате, она дрожит словно от сорокоградусного холода. Ее сломанный палец красочно опухает, проявляя темно-багровую синеву, а другой, без ногтя, несильно кровоточит. Надо заканчивать с ней. Острый нож в моей руке извивается, будто живое существо. Она отчаянно мотает головой, видя с какой непреклонной решимостью я сжимаю рукоятку, обмотанную изношенной со временем серой клейкой лентой. Слишком поздно бояться, девочка. Ты в ловушке с тех самых пор, как я впервые увидел тебя. Счастливо смеющуюся, летящей походкой выходящей с крыльца танцевальной школы. Ты была обречена в то самое мгновение. — Терпи, — как малому дитя ласково объясняю я, накручивая на палец русые кучерявые волосы ее лобка, и резко дергаю, вырывая их с корнем. Жмурясь, она молча вздрагивает. Опускаюсь ниже и касаюсь ее половых губ, она мгновенно напрягается, желая сдвинуть колени. Глупая попытка, потому что ее разведенные в стороны ноги зафиксированы отдельными ремнями за щиколотки. Раздвигаю розовые складки, похожие на лепестки спящей розы, и проникаю внутрь двумя пальцами. Ногтем царапаю сухие стенки влагалища, она беспомощно всхлипывает. Кончиком пальца чувствую плотную преграду. Улыбаюсь. Чиста как утренняя роса, невинна как детская слеза. Поэзию пиши, а не картины. Исчезни. Зануда. Вдруг ее дыхание, доносившееся до меня рваными вздохами, замирает. Поднимаю глаза и коротко приказываю: — Дыши. Она пугается моего голоса, но послушно вдыхает, дрожа всем телом. В этот самый момент я добавляю третий палец и резко врываюсь. С удовольствием ловлю приглушенный вскрик, ее здоровая рука стискивается в кулак, а пальцы стоп сжимаются так, что ремни врезаются в нежную кожу. Девчонка рыдает, заливая уши слезами, и издает звуки подобно раненой лани, когда я начинаю двигаться в ней. Вскоре мне это надоедает и, вынув окровавленные пальцы, я облизываю их, глядя ей прямо в глаза. Девственная кровь приятно отдается железом во рту. Девчонка распахивает глаза в ужасе, очевидно, считая меня еще большим безумцем. Пот на ее лице давно смешался с кровью и слезами. Внезапно мне стало интересно — каков на вкус этот коктейль? Одной подушечкой пальца смахиваю эту гремучую смесь и слизываю. Спустя мгновение язык выдает собственный анализ — к обыкновенному металлическому вкусу прибавилась лишь соль с шлейфом горькости. Опьяненный этим коктейлем до головокружения, я вонзаю нож ей в бок, вырывая из ее горла дикий вой. Без передышки протыкаю другое бедро, затем голени, острием бью насквозь плечо. По мере нанесения мной беспорядочных глубоких ран ее крики становятся все тише и тише, а затем и вовсе переходят в жалобный безысходный скулеж. Кровь из открытых ран щедро заливает хирургический стол. Останавливаюсь так же резко, как и начал, будто заводной механизм на моей спине совершил последний поворот ключа и прекратил движение. Тишина забивается в самые темные уголки подвала, в трещины старых досок, в мои раздувающиеся от усердия ноздри. Умерла? Прижимаю ухо к неподвижной груди и слышу, как тихо бьется ее сердечко. Еще дышит, но на последнем издыхании. Заглядываю ей в глаза — пустые и смиренные, устремленные в пыльный потолок. Уже все? Какая жалость. Отклеиваю скотч и убираю мокрый рваный платок, на котором остались отпечатки ее зубов. Она широко открывает рот и вдыхает, словно желая наполнить себя всю кислородом, но тут же харкает хлынувшей изо рта темной кровью. Вытираю ей губы тем же мокрым платком, но она уже, видимо, ни на что не реагирует, все так же невидяще глядя перед собой. Спектакль заканчивается трагично — фокусник, проткнувший мечами волшебную кабинку со случайной жертвой, оказывается лжецом. Вместо аплодисментов — крики ужаса, вместо цветов — брызги крови. Эхо этой воображаемой сцены маячит перед моим лицом, я мечтательно улыбаюсь. Когда-нибудь меня признают великим человеком и люди будут знать обо мне. Освобождаю ее от ремней, но она даже не подает признаков жизни. О, нет, я спешу с выводом. Усилием воли девчонка приоткрывает рот, показывая свои окровавленные зубы. — Что, милая? — придвигаю ухо к ее рту, стараясь расслышать шипение с хрипотой, обрывающееся коротким беззвучным кашлем. — У… бе-ей… — выталкивает из горла непослушными пересохшими губами, — ум-мо… ляю… Смело. Восхищенно смотрю на нее; все мои жертвы до последнего цеплялись за свою жизнь. Любой человек сказал бы, что в них была надежда, угасающая вместе с жизнью. Но я считаю это глупостью. Только дурак мог надеяться, что выживет, не имея сил подняться с металлической койки в присутствии внимательного палача. Когда смерть равнодушно стоит позади в ожидании неизбежного, то ничего не остается, кроме как смириться и протянуть ей руку, как бы не было себя жаль. Что-то странное творится во мне, я понимаю, что не могу отказать ей в этой просьбе. — Скоро, — голосом добродушного фермера обещаю я, поглаживая ее волосы. Она прикрывает глаза, будто успокоенная моим ответом. Встаю за ней, приставляю к шее небольшую жестяную миску. Скальпелем делаю аккуратный надрез на ее шее, из которой тут же льется густая горячая кровь, стремительно наполняя сосуд. Девчонка поднимает веки и смотрит на меня, наклонившегося над ней, в перевернутом положении. В них ничего не выражается, кроме бесконечной боли, ненависти и… благодарности? Последнее меня озадачивает. Осторожным движением наклоняюсь и неловко накрываю ее царапающие шершавостью губы своими. Никакой ответной реакции, конечно же, не следует, но мне неважно. Моя большая сломанная кукла. Миска уже переполняется через край, но мне не хочется отрываться от нее, чтобы подставить новую. Я чувствую, как мои щеки увлажняются чужими слезами. — Джорджи… — выдыхаю в нее. Она сипло кашляет, вынуждая меня отстраниться. Не Джорджи. Ее дыхание замедляется, взгляд становится расплывчатым. Не понимая, что делаю, я вдруг резко убираю в сторону миску, расплескивая жидкость, и прижимаю ладонь к надрезу, пытаясь остановить сильное кровотечение. Но кровь пробивается сквозь мои пальцы и продолжает забирать жизнь этой юной хрупкой девушки. Сколько ей лет? Пятнадцать? Восемнадцать? Двадцать? Какое у нее имя? Я не спрашивал и не хотел знать. Потому что не нужно. Она могла бы стать великой танцовщицей, любящей матерью или несчастной проституткой, но я отнимаю у нее возможность на любое будущее. Со злостью давлю сильнее на надрез, понимая, что в этом нет никакого смысла. Ее веки, трепеща белесыми ресницами, тушь на которых стерлась еще в день похищения, закрываются — потеря сознания от кровопотери. Отпускаю ее шею и, обвив одной рукой истерзанную талию, прижимаюсь ухом к ее груди. Бум-бум-бум-бум-бум… Человеческая жизнь измеряется в этих бестолковых ударах. Бум-бум-бум… Бум… Бум… Бум… Сильнее вжимаюсь ухом, не желая терять этот звук. Бум… Бум… В этой сказке принц на белом коне не спасет спящую красавицу, а она никогда не проснется. Выпрямляю спину и упираюсь руками в край стола, бездумно созерцая стену напротив. Отрешенность прерывает нелюбимая песня, некстати заигравшая в порядке очередности. Направляюсь к электрофону, и после некоторых манипуляций пластинка летит в стену, чудом не разламываясь надвое. Тяжесть Полароида в моих руках дарует привычное успокоение и возвращает садистскую страсть. Щелкаю ее, бездыханную, будто уснувшую крепким сном, во всех ракурсах. Карман тяжелеет с каждой новой фотократочкой. Мимо моего виска, легко касаясь крылом, вдруг пролетает ночной мотылек, неизвестно откуда взявшийся. Застыв, я смотрю, как насекомое кружится вокруг яркой электрической лампы, словно в танце. А затем обжигается об раскаленный плафон и мгновенно падает у моих ног, корчась в предсмертной агонии. Мотылек ведь не знал, что сияющая звезда смертельна. Как и она. Я накрываю его подошвой ботинка и плавным движением раздавливаю. С каких пор ты стал испытывать сострадание к букашкам? Злость обдает разрушительной волной, я снимаю топор со стены и со всей силы бью по начавшему остывать телу. Мертвую тишину подвала рассекают хрипы, с тяжелом свистом вырывающиеся из моих пропитанных насквозь яростью легких. С каждым ударом оставшаяся в организме кровь предсказуемо брызжет на мою серую футболку-поло, безвозвратно портя ткань, а также пачкает лицо и линзы очков. Но я продолжаю с остервенением вонзать так, что ошметки мяса летают в стороны, липнут к топору и утопают в крови. Тело превращается в кроваво-безобразное месиво, правая тонкая рука отрывается от предплечья, та же участь настигает и правую голень. Заношу топор над ее головой, собираясь разбить безжизненное лицо, но цепенею. Кожа на тыльных сторонах моих ладоней, сжимающих рукоять, стягивается и лопается. Не моргая, я смотрю, как из разорванных трясущихся ладоней выкарабкиваются окровавленные пальцы, поднимаясь и становясь уже целыми кистями. Они, будто алые гигантские пауки, разглядывают меня, а затем стремительно взбираются на пальцах по моим рукам и, сцепившись между собой вокруг шеи, начинают душить. Я кричу, хватаясь за собственные руки, пытаясь содрать их с себя. Громкий звук упавшего на пол топора становится мостом, связывающим меня с реальностью. Давление на горле исчезает, и я ловлю воздух дрожащим ртом. Сознание проясняется, окружавшие меня стены перестают искажаться. В-е-еришь, не ве-е-еришь. Сожаление, подобно шипу розы, впивается в мой глаз, когда я фокусирую взгляд на изувеченном мною теле, будто растерзанном дикими волками. Перебираю куски мяса и надеюсь, что еще не поздно что-то спасти. Ножом отрезая, вынимаю внутренности из вспоротого живота и аккуратно складываю в эмалированный таз. Сокрушаюсь, что печень и часть кишок разрублены, но решаю все равно их позже забальзамировать в банках вместе с другими нетронутыми органами. С особым трепетом разламываю ребра и извлекаю сердце — главный трофей. Хочу также забрать и увядшие клематисы, однако, подняв большим пальцем ее веко, я понимаю, что не могу это сделать. Ручной пилой разделяю тело на части до конца, из всего остается целой только голова, правда волосы я срезал. Раскрываю, продуваю воздухом брезентовый мешок, прежде чем набить его расчлененным трупом. Крепко завязанный бечевкой мешок быстро пропитывается насквозь кровью и начинает протекать. Переливаю кровь из миски в пустующую банку, туда же сливаю и кровь со стола, поднимая край пленки. Вот и все. Я чувствую приятную усталость, горечью отдающуюся где-то в районе груди, как после окончания долгой работы над одной из моих картин. Одной рукой взяв тяжелый мешок, временно обернутый пленкой от протекания, а другой — банку с кровью, я зубами щелкаю переключателем, гася лампочку, и медленно поднимаюсь по лестнице в кромешной темноте. Плечом отворив тайную дверь, я тащу мешок через гостиную, залитую серым светом, пробивающимся сквозь задернутые шторы. Стрелки на настенных часах показывают четыре двадцать. Половицы скрипят под моими ногами, пока я добираюсь до летней сетчатой двери, чувствуя дуновение прохладного утра. Легко толкаю ее и выхожу на задний двор дома с благоухающим садом. Здесь растут яблони и вишни, перекликаются между собой звонким смехом черные смородины, умываются утренней росой нежные герберы, тихо покачиваются листья гордых георгинов. Но по-королевски фигурируют на этой живописной сцене величественные розы, приковывающие до жадности внимание к себе. Они цветут несколькими стеблями вместе на идеальном расстоянии друг от друга в ровных грядах. Я иду по натоптанной тропинке вглубь сада, между рядами роз, отмечая, как лепестки одних полностью окрасились в красный цвет, а другие только-только покрываются румянцем. В памяти всплывает глава из сказки «Алиса в стране чудес», в которой слуги Червовой Королевы под страхом смерти красили белые розы в красные. Усмехаюсь себе под нос: похоже, у меня уже есть собственная сказка. Не для детей. Встаю у заранее вырытой ямы глубиной в рост пятилетнего мальчика. Мазнув взглядом вокруг, убеждаясь в отсутствии свидетелей, я развязываю мешок и вываливаю туда расчлененные куски тела. Орудуя лопатой, начинаю засыпать яму влажной землей, но вскоре останавливаюсь. Из цветочных горшков, лежащих здесь со вчерашнего дня, я достаю корни юных белых роз и сажаю в оставшееся пространство. Бережно вожусь пальцами со стеблями, одновременно присыпая сверху землей. Теперь последний штрих — полив. Встаю с колен и лью в объемную железную лейку кровь из банки, потом наполняю до краев обыкновенной водой и, опустив руку внутрь, круговым движением разбавляю жидкость. Я вздыхаю, на кухне в морозильнике хранится весь запас крови предыдущих жертв, часть которого нужно извести сейчас, но вместо этого трачу свежую кровь. Но мне так захотелось. Обильно поливаю кровавым дождем свежую могилу с искрящимися красотой розами. В скором времени их невинно-белые лепестки потемнеют, и тогда я срежу колючие стебли, чтобы навсегда умертвить их такими прекрасными. Выпрямляю плечи и щуруюсь от бьющихся в глаза первых горячих лучей восходящего солнца. Лето просыпается. Где-то на задворках сознания тянется, как залежавшийся мед, ленивая мысль. Надо посадить клематисы.