Небесная кукла

— Это... да это бред какой-то! Ни за что! — Мистер Моро, позвольте мне напомнить вам кое-что: в данный момент вы незаконно удерживаете у себя чужое имущество, и вам сходит это с рук только потому, что кое-кто помнит о ваших прошлых заслугах и учитывает некоторые... обстоятельства личного характера. Вы могли бы догадаться, что никто не оставит вам один из последних и самых передовых образцов разработок "Цербера", словно личную игрушку. Я ничего у вас не прошу и не спрашиваю вашего разрешения — всего лишь уведомляю о том, что пришло время отдавать долги. Голос у Миранды такой же холодный, как и ее глаза — а еще безукоризненно, непрошибаемо уверенный в себе. Спорить с людьми, говорящими таким тоном, почти невозможно — а у Джокера с коммуникабельностью и подавно всегда была беда. Но сейчас ему плевать на это. — А если я скажу, что мне насрать? На мгновение идеальная маска самоуверенности и равнодушия на лице доктора Лоусон вздрагивает, идет трещинами — красивое лицо становится злым, а ледяные глаза превращаются в узкие щелки. Словно смотрит на что-то маленькое и противное. — Тогда я напомню вам еще кое-что, на что вам не насрать, мистер Моро. Пару лет назад из-за дурной выходки одного упрямого идиота умерла женщина, которую многие звали героиней Совета — припоминаете такой случай? С беднягой потом еще долго никто не смел здороваться за руку. Кадык на шее Джокера резко дергается — в горле словно набух вязкий горький ком из вины и злости. Его рука привычно дергается к козырьку неизменной бейсболки с вышитыми золотыми буквами — хочется надвинуть его на глаза, закрыть их от слепящего света холодного английского солнца. Только вот уже почти полгода он не надевал ее. Мужчина отводит взгляд. — К слову, благодаря вам два года я с головой была погружена в интереснейшую и очень нужную для человечества работу, благодарю за это. Мои люди прибудут через два часа и заберут тело — надеюсь, они не встретят никакого рода... сопротивления с вашей стороны. Всего хорошего, мистер Моро. Не глядя на женщину, Джокер с видимым усилием поднимается со стула — пальцы до боли сжимают шершавую ручку трости — медленно поворачивается и хромает к двери. — Если хотите, я прослежу, чтобы вам вернули отработанный материал. Изнутри тщедушного, больного тела поднимается гнев — горячий, горький, он отзывается в суставах щекоткой и покалыванием. Те суровые и мускулистые парни, которыми всегда была полна «Нормандия», в такие моменты, наверное, в сердцах колотили бы стены — только вот Джокер знает, что ему такая выходка будет стоить сломанной руки. Вместо этого он неловко оборачивается — Миранда сосредоточенно изучает очередной датапад, не глядя на него. Тонкие изящные брови сведены к переносице — ровно настолько, чтобы показать заинтересованность, но не допустить появления некрасивой морщинки на лбу. Маска идеальна. — Да пошла ты, — шипение сервоприводов открывающейся двери заглушает его надтреснутый голос. *** В коридоре Джокер натыкается на Гарруса и Явика — они стоят у противоположной стены и негромко переговариваются о чем-то, здоровенные, закованные в броню горбатые инопланетяне, похожие куда сильнее, чем может показаться. "Каждой твари — по паре", — неожиданно зло думает Моро, проходя мимо. Вакариан мимолетом кивает ему, протеанин не удостаивает даже взглядом. Тяжело западая на трость, Джокер как можно быстрее хромает в сторону лифта. Он не чувствует, как его спину прожигает недобрый взгляд янтарных глаз. *** Комната в одном из уцелевших общежитий, угол, выданный ему Альянсом — ему и еще тысячам таких же солдат, которых эта война из далеких небес уронила обратно в позабытую земную колыбель — встречает его темнотой, неизменным бардаком, тихим урчанием холодильника. Ладонь привычно дотрагивается до мягко светящегося в темноте голографического выключателя, одинокая лампочка без абажура мигает и неохотно загорается — электричества в потрепанном городе все еще не хватает. В кресле в углу встречает его и она. Словно старая заводная игрушка, сошедшая с иллюстраций бумажных еще книг — сидит, неестественно вывернув шарниры рук, низко опустив голову на грудь. Можно было бы посадить ровнее, но мертвого взгляда навсегда замерших матовых глаз он выдержать не смог - напился в первый же день. Сидел потом на полу у этого кресла, травил глупые анекдоты сквозь пьяные слезы и ждал, что вот-вот полыхнет теплым оранжевым светом где-то над головой, разгонит сумерки, и знакомый ровный голос — кто ожидает эту едва уловимую нотку ехидства от робота! — пояснит ему терпеливо, что это была такая шутка, а он снова ничего не понял, на колени брякнулся. Просто шутка, Джефф. У него нет того ключика, который заставит эту куколку встать снова. Когда он устало опускается на стул, то, кажется, улавливает натужный скрип собственных костей, досадливо морщится — очередное напоминание о том, как уносил ее тело с Нормандии. Дотащил сам почти до дверей ангара, отчаянно матерясь от боли — и просто так, пока не наткнулся на компанию молодых да зеленых. Крепкие, похожие чем-то на Джимми Вегу парни в форме Альянса обсуждали что-то, смеялись, облюбовав ящики недалеко от входа. Джокер стиснул зубы — именно такие когда-то в академии любили рассказывать ему, как называются в армии офицеры, которым каждый поход в туалет грозил тяжкими телесными. Потом, правда, вывешивали результаты экзаменов. Жаль, но закончилось то время, когда что-то решали пара отлично написанных тестов. — Эй, ты! Ты ведь Моро, да? Шепардов пилот? «Ну, началось.» — Типа того. Ты прости, бро, автограф не дам, руки заняты, — прохрипел он тогда, стараясь не встретиться с ними глазами и упрямо таща свою ношу к двери. Через год, может, и дотащит... Внезапно холодная механическая рука рванулась из его пальцев — но возмущенное «Эй, какого хрена?!» застыло на языке. Перекинув тяжеленное механическое тело через плечо, парень весело улыбался — и отдавал ему честь. *** В крошечном пространстве комнаты взгляд, соскальзывая с унылых серых стен, раз за разом возвращается к изломанной, застывшей в углу фигуре. Тени ложатся мягко, обманчиво, и кажется — вот-вот вздрогнет потревоженная вздохом грудь. Неожиданно шарнирные пальцы обрастают плотью, тонкой кожей, на лоб спадает длинная челка. Случайно подсмотренная сцена встает перед глазами — Шепард сидит на кровати, голова безвольно опущена на грудь, и лица не видно за упавшими волосами. Она неподвижна — только осторожно вертит в руках какую-то мелкую безделушку. Помогает сосредоточиться, тихо шелестит голос. Не потеряться в темноте. Никто ей не отвечает — сломанные вещи угнетают. В каждом едва уловимом движении столько ломкой боли, что Джефф чувствует, как трескаются его собственные кости. Он ушел тогда так быстро, как только смог — не было для него, вчерашнего беспомощного инвалида с захудалой далекой планетки, ничего ужаснее больниц. Сейчас Джокер поднимается, прихрамывая, подходит к креслу. Ладонь касается того, что осталось от СУЗИ, смахивает пылинки и строительный мусор, осевшие на гладкую матовую поверхность. Может быть, он и неправ — ключи, самые нужные вещи на свете, любят ведь исчезать прямо из-под носа, пропадать под кроватью или в недрах сумки. Нужно просто поискать. Она послужит своему капитану в последний раз — лучше всех, как делала всегда. А он, может быть, как-нибудь зайдет в чертову больницу, чтобы снова посмотреть в ее глаза.