«Пряча молодость под каской»

Название: О красоте Описание: Почему красота должна спасти мир, если их она, напротив, погубила? От Автора: Все нижеизложенное является фанфиком по рассказу В.Маканина «Кавказский пленный» и, соответственно, снятому по нему фильму «Пленный». Вещам, зацепившим меня не меньше памятного «Чистилища». Допускаю, что авторскую задумку понял не совсем верно или неверно вообще, но потребности высказаться на мучающую уже почти месяц тему никто не отменял. Он сидит у костра, довольно щуря глаза на танцующие языки пламени. Тонкие пальцы почти бережно сжимают расческу, а рука уверенно погружает длинные зубцы в смоль волос. Расческа медленно скользит до самых плеч, неторопливо поднимается обратно, вновь идет вниз… Рубахин сидит, прислонившись спиной к замшелому стволу дерева, и не отрывает от сидящего у костра немигающего взгляда. Привычное, повседневное занятие у него выглядит необычным, завораживающим. Красивым. И солдат смотрит, можно сказать, с готовностью отдаваясь этому наваждению. А юноша знает, что на него смотрят и ничуть не смущен этим вниманием. Напротив, время от времени горделиво встряхивает головой, заставляя только что расчесанные пряди рассыпаться более мелкими, тонкой паутинкой цепляющимися за крупную вязку свитера. И вновь – уверенным движением от макушки до самых плеч, срывая эфемерную «паутину». Чувствовать свою красоту для него по-прежнему так же естественно, как и дышать. А Рубахин смотрит, и не думая искать силы, чтоб отвести глаза, не давая себе даже мысли допустить, что этот красивый, невесть как и зачем втянутый в войну мальчишка победил его, дюжего, сильного детину. Давно. Без боя. Солдат наблюдает, как кавказец прячет расческу в карман, как подняв с колен и бережно разгладив, повязывает на лоб широкую зеленую ленту. Растянутые рукава свитера при этом ползут вверх, обнажая тонкие запястья, охваченные черными «браслетами» синяков. Тех самых, что заставляли Рубахина стягивать руки пленного исключительно поверх рукавов. Но сейчас – руки свободны. Затягивают на затылке тугой узел, мимолетным движением смахивают челку с чумазого лица. Лица, которое если что и способно испортить, то уж точно не грязь. Паренек поднимается на ноги, сильно хромая обходит костер и без спроса садится рядом. Склоняет голову на крепкое солдатское плечо, и долго молчит, позволяя Рубахину почувствовать, как от пленного благодаря этому простому, не несущему в себе ничего хоть сколько-нибудь особенного жесту – кто в минуты тишины не приваливался к сидящему рядом товарищу? – идет поток необъяснимого, светлого тепла. – Ты знаешь, – негромкий голос с достаточно сильным кавказским акцентом вдруг нарушает молчание. – Я не собирался кричать тогда, – он медленно поднимает голову, смотрит Рубахину прямо в глаза, и красивые губы трогает спокойная улыбка. – Правда не собирался… Вскочивший Рубахин несколько бесконечно долгих секунд не мог понять, что происходит и где он находится. Тупо глядя в окружающую его пустоту, мужчина как в замедленном воспроизведении, постепенно, осознавал, что нет тут ни костра, ни леса, ни… его. Ни того, ни другого, ни, тем более, третьего здесь быть по определению не может. Больше не может. Он несколько раз вдохнул и выдохнул, восстанавливая сбившееся дыхание, успокаивая заходящееся сердце. Решительным жестом откинул одеяло, поднявшись, прошел к окну, толкнул раму. Холодный ветер осенней ночи тут же влетел в комнату, окончательно вырывая солдата из липких объятий кошмара. Кажется, в этот раз он не кричал. Во всяком случае, не был уверен, что разбудил его собственный крик. Прогресс, мать его! Рубахин на ощупь нашел на подоконнике полупустую пачку сигарет. Со второй попытки удалось закурить. И лишь после нескольких глубоких затяжек, безучастно глядя на чуть подрагивающий красный огонек, наконец, сумел выдавить из себя кривую усмешку. Опять. Опять он снился. В который уже раз за эти гребаных четыре года? Мужчина не считал. Просто раз за разом просыпался ночью, заставлял себя сбросить вязкую пелену кошмара и подолгу курил, невольно возвращаясь мыслями в те дни. На ту войну. К той горе. К слову, для самого Рубахина война, как он ни пытался оттянуть, или вообще вычеркнуть из своей жизни сие событие, все-таки закончилась. Везло солдату долго – судьба многих попавших в горы его обходила. Повезло, в принципе, и в тот раз. Или не повезло: как уж посмотреть. Живым-то он остался, а вот в строй уже больше не вернулся – комиссовали. И ведь это даже не смешно. Сколько раз ему хотелось послать все нахер, уехать домой? Сколько раз давно отслуживший свое солдат забрасывал вещи в видавший виды чемодан и… задвигал его подальше под кровать? Оставался. А вот в этот раз задвинуть не пришлось. Пригодился. Рубахин перевел взгляд на ночной поселок. Кое-где, выхватывая из темноты силуэты домов, светили фонари. Ветер колыхал голые скелеты лишившихся листьев деревьев. Все родное. Безопасное. И… некрасивое. И невольно в памяти воскресло то, что он так часто видел из окна казармы, из кузова ЗИЛа, в карауле. Шелестящая изумрудными листьями «зеленка», величаво поднимающееся над горами рассветное солнце, тонкая нитка петляющей тропы... Красиво. И что одно, что другое, что третье таит в себе смертельную опасность. Красота, несущая в себе исключительно смерть. Красота, умеющая лишь убивать, но никак не способная спасти. Она погубила ефрейтора Бояркова, погубила Вовку-стрелка. Она не спасла его. Рубахин, словно стирая что-то вязкое и неприятное, с нажимом потер лицо ладонью и вновь глубоко затянулся. Чеченский юноша, взятый им в плен, чтоб обменять у боевиков на возможность колонне выйти, наконец, из ущелья. Неуместное в сложившихся реалиях создание с не менее неуместной зеленой лентой вдоль лба. Красивый призрак войны, неотступно сопровождавший Рубахина в Чечне, который перебрался за ним домой, в мирную степь за Доном. Он приходит к нему практически каждую ночь. Садится рядом и неизменно, раз за разом, говорит о том, что не хотел тогда кричать. Иногда юноша улыбается – совсем как в тот раз, когда Вовка-стрелок предложил товарищу усыновить «трофей». Иногда обхватывает шею солдата руками и, спрятав лицо на плече, подолгу не размыкает объятий. Но чаще всего просто садится рядом, прислоняясь к Рубахину плечом. И каждый раз говорит одни и те же слова. И каждый раз в них нет никакого намека на осуждение. Лучше бы винил или ненавидел. Может, тогда было бы проще. Может, не приходилось бы столько раз возвращаться в мыслях к этой горе. Может, не вспоминали бы руки, как сжимали беззащитное горло, как билось в них в последних конвульсиях тело. «Я не собирался кричать тогда». Господи, да кто бы не попытался в такой ситуации привлечь внимания своих?! Тогда Рубахин не колебался ни мгновения. Предательская неуверенность начала закрадываться гораздо позже, когда паренек, чье лицо, казалось бы, начало забываться, стал не в меру часто навещать солдата во сне. А, может, действительно не собирался кричать? Может, хотел лишь вдохнуть поглубже, и впрямь не собираясь губить их с Вовкой? Ведь Рубахин неоднократно говорил пленнику, что его отпустят. Не скрывал, что взяли его исключительно ради того, чтобы своим же и отдать. И ведь вел мальчишка себя под конец так, словно появившаяся к нему симпатия была обоюдной. По меньшей мере, они друг к другу успели привыкнуть – даже общаться более- менее начали ровно. По большей же… Мужчина раздраженно вбил очередную сигарету в пепельницу. Миг подумав, вытянул из пачки еще одну, закурил вновь. Да чего уже гадать теперь? Можно подумать, что-то изменится. Парень воскреснет или события можно будет переиграть. Ничего уже не изменится. Ни-че-го… Красота гор погубила Вовку-стрелка и много других ребят. Красота не спасла чеченского юношу с говорящим именем. Красота, в общем-то, потихоньку гробит и самого Рубахина. Так почему, скажите на милость, она должна спасти мир, если их всех она, напротив, погубила? И ведь не исключен вариант, что мальчишка станет приходить в его сон до конца жизни, и Рубахин будет вынужден просыпаться в холодном поту, от собственного крика. А потом вновь и вновь вспоминать тот день, опять думать об этой жизни – одной из многих, оборванных солдатом в горах, но единственной, что не отпускает даже здесь, в родной степи. Иным снятся погибшие товарищи, остовы сгоревших машин, взрывы, ужасные раны, зверства боевиков. Рубахина же преследует другой призрак. Призрак с высоко поднятой длинноволосой головой и гордым огнем в карих глазах. Красивый. Вот только расхожее и заезженное «красота спасет мир» – мужчина в этом уверен – до самой смерти будет вызывать у него одну лишь циничную ухмылку.