«Пряча молодость под каской»

Название: Совсем чуть-чуть Описание: Иногда не хватает буквально нескольких минут. От автора: А я думал, что ТАК меня способны пробрать только рассказы воинов-«чеченцев». Я ошибался. Привязку непосредственно к ВОВ сделать не вышло, так что война абстрактна, эпоха и место действия неизвестны даже мне. – Держись, парень, держись. Недалеко уже… Она повторяет это уже в который раз, как заклинание, как молитву. Прекрасно знает, что солдат ее все равно не слышит – во-первых, «плавает» сейчас где-то между явью и бредом, во-вторых, в грохоте боя можно услышать разве что крик на ухо, – однако все равно бормочет эти уговоры. Слова нужны ей самой. От них она чувствует себя как-то увереннее, сильнее... Страшно. Вот, вроде бы уже не в первый и даже не во второй раз лезет под пули, чтобы вытянуть с поля боя очередного раненого, а живот все равно постоянно тянет от страха. Страшно, что пуля или осколок попадет в раненого – ему и так уже досталось. Страшит сам факт свиста пуль и грохота разрывающихся, кажется прямо за спиной, снарядов. Страшно получить ранение или погибнуть самой, ибо кто же тогда вытащит из пекла этого солдата? Пока сюда доберется кто-то другой, парня уже не будет в живых. А ведь его еще можно выходить и даже, возможно, в строй вернуть! В общем, страхов у санинструктора хватает с избытком. Благо, хоть выполнению обязанностей они не мешают – тело, видимо, оставляет мозг с его боязнями и благоразумно переключается на успевшие намертво вбиться рефлексы. Очередной снаряд рвется где-то рядом. Настолько близко, что, благодаря не в меру живой фантазии, кажется: рвануло максимум в метре от них. Эта мысль заставляет замереть, со вскриком уткнуться лбом в жесткую, опаленную солнцем и покрытую черной копотью траву. Проходит миг, другой, но ожидаемая взрывная волна по телу не бьет, осколками ниоткуда не хлещет и даже выбитой землей не присыпает. Вот же черт! Опять себе навоображала! Девушка привычно, не стесняясь в выражениях, обругивает свое малодушие на пару с воображением и, досадливо сплюнув, продолжает движение. Форма покрыта грязью, рукава на локтях, давно превратились в лохмотья, состояние штанин ни капли не лучше. Колени сбиты в кровь, пальцы ссажены, растрепанные волосы выбились из-под косынки и теперь, мешаясь, липнут к лицу. Видок, в общем, тот еще, но разве это имеет какое-то значение? Особенно сейчас. – Держись, боец. Чуть-чуть еще. Немного совсем… Ну и тяжелый же он! И сам по себе парень не хилый, да еще и в полной экипировке, которая еще до войны год от года хоть и меняла материалы изготовления на более легкие, но при этом приобретала все новые и новые навороты. А за спиной – автомат раненого. Казалось бы, четыре с небольшим килограмма, что такого? Ничего. Но есть ведь еще собственная санитарная сумка со всем необходимым внутри, пистолет в кобуре и бронежилет, который, судя по всему, и от пистолетной-то пули не спасет, однако у него тоже вес есть. По отдельности все – ерунда, а вот в совокупности… Да и то, что передвигаться приходится исключительно ползком, тоже жизнь ни капли не облегчает. Только и мечтаешь о том, чтоб встать поскорее, там и скорость возрастет, и ноша чуть легче станет, и просто удобнее… Впрочем, глупо жаловаться. Сама на фронт рвалась, знала, что ее тут отнюдь не веселое времяпровождение ждет. Знала, правда, исключительно по тоннам перечитанной военной литературы, а в реальности все оказалось куда страшнее, тяжелее, больнее… Но она даже себе почти не жаловалась. Пойти на фронт было ее выбором. Почти осознанным выбором. «Почти осознанным» этот выбор можно назвать, потому что с началом войны девушку под каким-то мало внятным предлогом не взяли ни в снайперы, ни в летчики, ни в артиллерию. В банно-прачечный и ему подобные отряды не пошла сама. Хотелось стрелять, делать для Родины, которая в очередной раз за свою богатую на войны историю стала нуждаться в защите своих сынов и дочерей, что-то значительное. Она хотела, рвалась… Это потом уже выяснилось, что убить живого человека, пусть и врага, куда труднее, чем казалось, когда она находилась там, где еще не стреляют. Поэтому девушка даже порадовалась, что военкомат отклонил все ее требования, и была безмерно благодарна маме, которая, явно скрепя сердце, подсказала дочери путь. Так, после недолгого курса обучения, стало на одного санинструктора больше. В конце концов, раненых с поля боя тоже должен кто-то выносить... А ведь солдатик-то плох совсем. Ранение в грудь, кровопотеря, достаточно несвоевременно оказанная первая помощь... А попробуйте сделать это вовремя на поле боя, где раненого еще найти надо! Боец как потерял сознание там, на позиции, так больше в себя и не приходил. Пульс слабый, дыхание тоже не лучше. Только бы успеть. Только бы дотянул парнишка, дожил до Михалыча. Он врач от всех известных Богов, сам, наверное, не помнит уже, сколько таких вот «тяжелых» на ноги поднял. И этого поставит, чем он хуже-то? Главное – успеть. – Ну, вот, солдат. Почти добрались. Она смахивает камуфлированным рукавом заливающий глаза пот и чуть щурится, глядя вперед. Ага, вон у той елки уже можно будет подняться на ноги, тогда и дело быстрей пойдет. Да и до обозначенного рубежа там совсем рукой подать... Эта мысль словно придает девушке сил, и она, упрямо стиснув зубы, начинает еще усерднее работать локтем и коленями. Елка приближается даже быстрее, чем рассчитывалось. Санинструктор быстро осматривается, облегченно выдыхает, не увидев ничего, что заставило бы бить тревогу. Только на ноги так и не поднимается. Какое-то шестое чувство вынуждает ее склониться над солдатом и проверить его состояние. Пальцы с давно уже забывшими о маломальском уходе ногтями ложатся на горло раненого. – Боец, т-ты с ума сошел, что ли?! – вмиг охрипшим голосом произносит санинструктор, лихорадочно пытаясь уловить биение жилки. – Ты дурак совсем? Мы же добрались уже! Добрались. Только вот смысла уже нет – жизнь под тонкой кожей горла уже не бьется. В армии стало одним солдатом меньше. Санинструктор в бессильной злости утыкается чумазым лицом в жесткую ткань на уже безжизненной груди человека, которого она не успела спасти. По щеке, оставляя разводы, бежит одинокая злая слеза. Скатывается на порванный, окровавленный камуфляж, бесследно исчезает, впитавшись в зеленую ткань. Наверное, стоило бы разреветься, на душе было бы легче. Да только вот слез-то почти не осталось. Так, слезинка-другая сбежит, как будто для проформы, а больше – ни в какую. Словно высохла вся влага в глазах. Только в душе уплотняется и чернеет сосущая, гадкая пустота. За всю войну это уже третий умерший у нее на руках, но первый ушедший из жизни вот так, можно сказать, на пороге у хирурга. Да, война. Да, гибнул люди. Но вашу же мать! Почему так? Почему солдат, которого уже вытянули из-под огня, который через несколько минут оказался бы на операционном столе и, возможно, остался бы в живых! Несколько паршивых минут, в обычной жизни в принципе, ничего не решающих! Ерунда, вроде бы, а человеку не хватило именно этой вот ерунды… В мирной жизни по этому поводу кто-нибудь обязательно риторически вопросил бы «где справедливость в мире?». На войне же, как никогда понимается: справедливость – явление отжившее и атрофировавшееся за ненадобностью. Здесь вообще резко меняется взгляд на многие жизненные аспекты. Впрочем, размазывать сопли и жаловаться на жизнь времени нет. Этому пареньку уже ничем не поможешь. Зато там, на поле боя, еще достаточно людей, которым нужна помощь. Которых можно успеть спасти. Которые, возможно, не умрут на руках и, в конце концов, вернутся в строй. А, быть может, и домой... С этой мыслью санинструктор затаскивает тело солдата под елку, маскирует так, чтобы и в глаза не бросалось, и вернуться за ним можно было. А спустя пару минут вновь ползет по окровавленной, вздрагивающей от взрывов земле. На этот раз она просто обязана успеть.