«Пряча молодость под каской»

Название: Две минуты тишины Описание: Тишина прекрасна. Особенно во время минометного обстрела. От автора: Просто «Чистилище» – та еще сказочка на ночь. Свист. Грохот взрыва. Вздрагивание земли. Сыплющаяся сверху бетонная пыль. Свист. Грохот взрыва. Вздрагивание земли. Сыплющаяся сверху бетонная пыль. Если честно, то не знаю, сколько времени уже долбят. Пятнадцать минут? Полчаса? Больше? Сбился и не понимаю, как и не понимаю того, кто по нам бьет. Свои? «Чехи»? Вероятность и того и другого примерно одинакова. Свист. Грохот взрыва. Да твою мать, сколько ж можно?! У стены что-то монотонно бормочет радист. Ему не отвечают — рация лишь равнодушно шелестит. Почему-то я этому факту совершенно не удивлен. Так и хочется сказать «парень, уймись, побереги нервы», но я молчу. Радист у нас упрямый, а вдруг «достучится»? Неужели я еще верю в чудеса? Хотя, чудо нам всем бы сейчас не помешало, право слово. Одно маленькое, коллективное… Лишь цинично ухмыляюсь уголками губ на эту мысль, параллельно закрепляя бинт на голове солдата и помогая ему лечь. Парень теперь выглядит самой настоящей мумией — нос да глаза наружу торчат. Ему еще повезло, шрамами отделается. Красивого, несмотря на старое мнение о мужской красоте, конечно, мало, но зато все конечности на месте. Счастливчик, елки-палки. Поднявшись на ноги, со вздохом оглядываю своих подопечных. Да кто их вообще в это пекло сует?! Дети же совсем. Только жить начали, а уже калеки. Тьфу, черт! Не могу… Надеюсь, когда придет время, этим «кому-то» достанется по персональной хорошо раскаленной сковородке. Нехай хоть там справедливость появится, что ли. Что это со мной? Я ведь неверующий, откуда подобные мысли? Хотя… Грохотнуло особенно сильно, аж в ушах зазвенело, а потолок очень нехорошо вздрогнул. Близко совсем положили, с-суки! Мотнув головой, еще раз окидываю раненых взглядом. Ничего, живые вроде. Если это слово к ним еще применимо. Вон у того, что угрюмо сидит в углу, больше нет глаза. У лежащего рядом с ним вместо руки — обмотанная медленно меняющим окраску бинтом культя. Рядом еще один, у этого на ногу наложено подобие лубка. Хромота пацану обеспечена на всю жизнь. И это еще вполне обнадеживающие случаи. В другом углу вообще стонет умирающий, который, я не знаю, сколько еще протянет. У него такое ранение в живот, что «собирал» я его с большим трудом. И в хорошей-то больнице, заграничной, поди, не выходят такого. Едва сдерживаю нервный мрачный смешок. Им всем крепко повезет, если никто не подхватит никакой заразы. Кругом же грязища — местами целыми пластами с сапог поотваливалась. Лежат чуть ли не на голом полу, с потолка постоянно сыплется бетонная пыль и крошка, нормальная медицинская помощь… что, простите?! И так делаю, что могу, и что нет — тоже. Мины падают уже где-то дальше, поэтому рискую подойти к маленькому подвальному окошку, выглядываю наружу. Можно подумать, увижу там что-то новое… Земля давно превратилась в изрытое гусеницами и взрывами черное месиво, изрядно усыпанное хорошо выделяющимися на его фоне стреляными гильзами. В воздухе висит черная жирная гарь. Опять где-то что-то из техники горит. Может, мина попала, может, «чехи» снова постарались. А впрочем, есть принципиальная разница? Откуда-то сверху, из-за черной пелены, оттуда, где должно находиться небо, вдруг падает капля, потом еще одна, еще… Шелеста расходящегося дождя не слышно из-за взрывов, а жаль. Хотелось бы услышать, подставить ливню покрытое копотью и грязью лицо и забыть если не все, то большую часть. Ага, размечтался. По рытвинам в черной земле шустро бежит алый ручеек. Это еще что? А… Это дождь с танковой брони кровь смывает. Она смешивается с водой, стекает на землю и течет по изрытому, возможно даже некогда плодородному, месиву. Я не знаю и не хочу знать, что чечены делали с этим несчастным Т-72, но мехвода и командира до меня так и не донесли, а наводчик, боюсь, до следующего утра не доживет. Уже хочу отойти от окошка, тем более что взрывы опять приближаются, но какое-то движение между техникой заставляет остаться и приглядеться. Двое спецназовцев, прикрываясь бронированными тушами «зверей войны», тащат очередного раненого. Издалека вижу, что с ним и скриплю зубами. Первая мысль от увиденного врача совершенно недостойна, но лучше бы они его добили, ибо кровавые лохмотья вместо ног видно даже отсюда. Черт. А ведь уже и не страшно даже на все это смотреть, всего этого касаться. Не страшно слышать крики и стоны… «Человек не скотина, ко всему привыкает», — говаривал мой дед, но, по-моему, он немного ошибался. Человек — та еще скотина, которая в конечном итоге привыкает ко всему. Со вздохом отхожу от окна. Надо подготовиться, сейчас опять работа мне будет. Возможно, уже бессмысленная — радисту ведь так и не отвечают. Помощи не будет. Судя по всему, здесь все и останемся. Впрочем, разве это повод оставить без перевязки очередного раненого? Это уже даже не работа, это потребность какая-то. И вдруг совершенно неожиданно наступает тишина. Бомбежка прекращается так же резко, как и началась, и это отсутствие грохота бьет по барабанным перепонкам даже хуже, чем взрывы. И, похоже, не мне одному. Радист озадаченно примолкает, раненые заставляют себя ненадолго сдержать стоны. Повисает полная тишина, которую все благоговейно слушают. Как она, оказывается, прекрасна. Когда бы мы еще смогли оценить всю красоту безмолвия? Длилось оно, правда, чуть больше двух минут. Больше спецназовцам на то, чтобы втащить в подвал кричащего от боли вдруг очнувшегося раненого не потребовалось. А миг спустя где-то не слишком далеко заходится хохотом пулемет, ему тут же вторят автоматные очереди… … Каким-то чудом я переживу эту войну. Даже домой вернусь. И однажды на вопрос, что больше всего врезалось в память, я назову не усыпанную гильзами землю, не алый ручеек и даже не изувеченных мальчишек. Я назову те две минуты тишины между прекращением минометного обстрела и началом «работы» пулемета. Почему? Да откуда мне знать?