Вишневый

Германия сидел в своем кабинете, разбирая кучи бумаг. В очередной раз ему пришли новые документы для подписания. Ничего, сам виноват. Виноват в том, что согласился следить за каждым новоподписанным указом, когда другие же ровным счетом на это плевали, отдавая эти дела правительству. Но Германия не был бы Германией, если бы все не перепроверил по десять раз. Он не мог нормально сосредоточиться, все время в голову лезли мысли, о которых он вообще думать не должен. За столько лет знакомства с Италией, если честно, он ни разу таким его не видел. Но  с другой стороны, он им гордился. Годы мучений и тренировок Феличиано не пошли даром, и он провел прекрасный хук с левой по морде Альфреда. Но все же это настораживало. Он разозлился на американца лишь потому, что тот флиртовал с Россией. Это очень настораживало. Взяв в руки очередную бумажку, Людвиг собрал глаза в кучу и начал пытаться хоть что-то прочитать. Но, похоже, сегодня ему не судьба заняться работой. В ту же секунду за дверью послышались крики итальянца: — Дойцу-у-у, помоги мне! В это же мгновение входная дверь с громким хлопком раскрылась и появился на очи наши сам Италия. От такого фееричного появления Германия чуть за сердце не схватился. — Что, опять шнурки развязались? — потирая виски указательными пальцами, спросил он, более менее придя в себя. — Нет, — твердо сказал Италия и нахмурился, — помоги мне… узнать Россию. Такое заявление Людвига в край удивило, хотя, чему уже удивляться? Он уже понял намерения своего друга, но все никак не мог привыкнуть. — Что тебе понравилось в нем, что ты решился на это? Итальянец на мгновение задумался, но потом нежно улыбнулся и сказал: — Он мне кажется таким нежным, ранимым, хрупким, как фарфоровая кукла. Раньше мне бы такое никогда в голову не пришло, но сейчас… сейчас я буду стараться быть достойным, быть сильным, чтобы защищать его, от таких мерзких типов, как Америка, — на последних словах он скривился при напоминании об Альфреде. — И как ты собрался его защищать? Ты не думаешь, что он и сам, в принципе, может о себе позаботиться? — Я знаю, я прекрасно об этом знаю но… я не понимаю, что со мной твориться. Будто инстинктами хочу оберегать и защищать его. Неужели я один это чувствую? Если признаться, Людвиг всегда считал Ивана «нежным, ранимым, хрупким, как фарфоровая кукла», ведь так оно было и есть. Он всегда был очень раним к боли и пытался ее скрыть ото всех, но более чуткие все же замечали, что ему плохо.

***

— А ну, проваливай отсюда! — вопила на весь дом Наташа. — Но Наташенька… — пытался успокоить ее Торис, пытаясь подарить ей букет ромашек, который та умело игнорировала. — Какая я тебе Наташенька?! — уже замахнувшись рукой, прошипела Беларусь на бедного Литву, который уже приготовился к удару, зажмурив глаза. — Ох, какие гости! Привет, Торис! — выглянул из-за угла в коридор, в котором все и происходило, Иван, нежно улыбнувшись «другу». Заметив появление брата, Наташа мгновенно убрала руку за спину. Торис же отчаянно глубоко вздохнул на то, что Брагинский ему испортил все свидание (не будем упоминать, что оно и так испорчено. Но надо же прибалту свалить все на Россию), но, пока он грустно вздыхал, заметил что-то странное. Переведя свой взгляд на Ивана, он наткнулся на нежную улыбку. Его улыбка никогда не казалась ему настолько красивой, скажем наоборот, она его всегда раздражала, но сейчас… Брагинский глубоко вздохнул (все же ему было любопытно узнать запах литовца), комнату окутал аромат жасмина. О, Боги, какой это чудесный запах. Разум сразу куда-то начал улетать, щеки румяниться, глаза темнеть, не оставляя даже намека на радужку. Всмотревшись в глаза Литвы, он обнаружил такую же реакцию на собственный вишневый запах. Торис уже с ума сошел. Губы Ивана ему казались нежно-алыми, немного пухленькими, очень соблазнительными. На щеках легкий румянец. Глаза большие, фиалкового цвета, блестящие, с длинными, густыми, темными ресницами, очень выразительные, что, пожалуй, придает взгляду особую неповторимость. Ах, белая, нежная, похожая на лепесток ромашки, букет которых Литва держит в руках, кожа виднелась на его, уже не закрытой шарфом, шее. Он с силой сжал в своей руке букет, громко сглотнув. Он еще никогда не видел его таким… бесподобным.