Бесконечная тоска

Промозглый вечер наполняется надрывной мелодией скрипки, которая дергает по нервам и кажется неестественно жалкой. Вторя нервным изгибам музыки, со всех сторон доносится плач. Люди, облаченные в черное, несмотря на возраст и пол, не скрывают слез, будь то истерические рыдания или же одинокие слезинки, бегущие по щекам. Четверо статных мужчин в парадной офицерской форме несут на плечах гроб. Они чеканят шаг и движутся, казалось бы, так медленно, что никогда не доберутся до небольшой трибуны и ожидающих процессию людей. Офицеру полиции, что сейчас покоится внутри деревянного ящика, не исполнилось и двадцати пяти, погиб во время перестрелки, защищая мирных граждан, отличный парень, герой… Начинает накрапывать мелкий дождь и происходящее становится еще больше похоже на кадр банальной драмы. Харука стоит неподвижно, никак не реагируя на происходящее, и думает, что, возможно, по капелькам дождя его душа быстрее доберется до неба. Что эта унылая музыка совсем ему не подходит… Скорее всего, даже на похоронах он хотел бы чего-то жизнерадостного. Нанасе практически единственный, кто не плачет. Глаза его болезненно сухи и уже горят, но облегчающей влаги все нет. На плечи давит тяжесть, соизмеримая лишь со всей толщей океана, и Харука слабо удивляется, как еще не сломался и даже может стоять. В голове липкий туман, затормаживающий мысли, а во рту едкий привкус желчи. Хару заворожено наблюдает, как гроб медленно опускается в глубокую яму из темной земли, а ему хочется подбежать и открыть чертову крышку, чтобы убедиться: он действительно там. Потому что Нанасе не в силах поверить, будто смерть забрала того единственного, кто делал его жизнь ярче, кто насыщал каждый день своим присутствием и наполнял смыслом его однообразную жизнь. Это он помог Харуке найти свою мечту и научил добиваться ее со всей страстью. И сколько бы Нанасе не ворчал на выходки друга, он был тем, кто заставлял его невольно улыбаться. А Харука ведь даже ни разу не сказал ему спасибо… Они столько времени провели вместе и были знакомы, казалось, с прошлой жизни… Так почему… как так вышло, что ему сейчас приходится участвовать в этом странном жизненном спектакле? Какой абсурд, нелепость… Почему… почему тебя больше нет… Рин… Тяжесть на плечах будто становится больше и Харука невольно горбится. Он не слышит, о чем говорят люди, поочередно поднимающиеся на трибуну. Он смотрит в черный провал, а усилившийся дождь чертит на лице мокрые дорожки, заменяя невыплаканные слезы. Первая горсть земли сыпется на деревянную крышку слишком громко, заставляя Нанасе вздрогнуть. Его тело вдруг охватывает панический страх, а земля все сыпется, погребая под собой вместе с Рином и душу парня, не оставляя ничего, кроме болезненной пустоты внутри. Словно его сейчас закапывают рядом с другом… Люди начинают расходиться, кто медленно, кто торопливо. Остаются только самые близкие, но и они постепенно уходят. Только Харука стоит, пригвожденный к месту невероятной тяжестью, что никак не хочет выпускать из своих жестоких объятий. Он не сразу замечает, что не один. Высокий молодой мужчина стоит чуть поодаль. На впалых щеках щетина, а под покрасневшими глазами черные синяки недосыпа и усталости – все это делает его намного старше своих лет. Правая рука висит плетью, и он то и дело раздраженно поправляет лишь накинутый на эту сторону пиджак. Харука знает этого человека. Ямазаки Соске, напарник и любовник Рина. В той перестрелке его сильно ранили в плечо. Его ранили, а Рина убили… Двигаться невообразимо сложно, но Нанасе переставляет ноги, приближаясь к Ямазаки. Он не пытается думать, почему это делает, наверное, взгляд Соске сейчас слишком похож на его собственный. Ямазаки смотрит и не видит парня перед собой, только через долгие минуты его взгляд становится более осмысленным и он обращает внимание на Харуку. Мелькает вялое раздражение, скорее по привычке – Соске часто ревновал Рина к нему и тому, сколько времени они проводили вместе. Но стоит глазам с одинаковыми пустотой и отчаянием в глубине встретиться, как Ямазаки слабо кивает. Они еще долго стоят под слабой моросью дождя, уставившись на серый камень надгробия, а когда Соске разворачивается и уходит, Нанасе просто следует за ним. Ему впервые не хочется оставаться одному. В квартире Ямазаки погром, даже видны следы от разбитого об стену стакана. Впрочем, это нисколько не волнует ни хозяина, ни гостя. Они пьют горький виски в молчании, Соске опрокидывает одну за одной, его мутный взгляд блуждает, не останавливаясь ни на чем. Харука же с трудом проталкивает в горло обжигающую жидкость – это не приносит никакого облегчения, кроме еще большей вялости и апатии. Выпивка как-то очень быстро заканчивается, и Соске, откровенно шатаясь, встает за еще одной и возвращается с большой бутылкой сакэ. Через пару стаканов становится понятно, что Ямазаки пить больше нельзя: он, обхватив голову руками, что-то невнятно бормочет, раскачиваясь из стороны в сторону. Нанасе с трудом тормошит его и как ребенка уговаривает дойти до кровати. Только Соске даже одной рукой настолько крепко держится за и без того шатающегося Харуку, что тот не понимает, как оказывается лежащим рядом с Ямазаки. Упав, Нанасе чувствует – встать сил нет. Тяжесть, которую он нес весь день, наваливается с новой силой, вдавливает грудь, мешая дышать. Хару смотрит в потолок остановившимся взглядом. В голове ни единой мысли, сплошной шум, только пульс бьется на висках раздражающе надрывно, напоминая, что, вопреки ощущениям, он еще жив. Проходит одна бесконечность, когда в сознание, наконец, проникает сбивчивое бормотание Ямазаки. Шею жжет дыхание, усиливающее въедливый запах алкоголя, витающий в воздухе, а все еще влажные волосы, растрепанные во все стороны, колют щеку. Хару вслушивается в несвязный шепот и каждое слово раскаленной иглой впивается в сердце: – Рин… Рин… Рин… прости меня… Рин… прости… Рин… Рин… останься… Глубоко внутри Хару кто-то кричит и просит Соске замолчать, не звать, не напоминать… Но губы, почти касающиеся кожи, продолжают умолять и просить, и каждое отчаянное «Рин» сильнее сдавливает горло, подобно удавке. Хару жмурится до цветных пятен и впивается в покрывало пальцами, не в силах больше выносить всего этого. Хочется орать до хрипоты и сорванного голоса. Это рвется из груди, но склеенные губы выдают лишь жалкий стон похожий на скулеж. – Прости… прости меня… Рин… Рин… не уходи, Рин… Пьяный бред окончательно овладевает Ямазаки, когда он, не переставая вымаливать прощения, покрывает поцелуями холодную кожу и неловко пытается расстегнуть пуговицы рубашки левой рукой. Хару отстраненно отмечает, что щетина неприятно царапает, а пальцы, касающиеся его, дрожат. Расстегнуть не получается и Соске, неизвестно где беря силы, дергает за ткань, отрывая сразу несколько пуговиц. И тут же, словно забыв про это, его рука скользит вниз, к пряжке ремня. Нанасе более не ощущает своего тела, оно словно и не его вовсе. В ушах звоном стоит имя Рина, неустанно произносимое Ямазаки, оно парализует мышцы, сламливает остатки воли и просто сводит с ума. Время скачет тахикардией, то проглатывая сцены происходящего, то замедляясь до одного удара сердца в вечность. Так Нанасе совершенно не улавливает, когда Соске успевает оказаться между его ног, неловко наваливаясь сверху. Он утыкается Хару в плечо, целует, шепчет снова и снова одно и то же. И все же среди рваного бормотания проскальзывает нечто новое, слова, из-за которых Хару хочется умереть. Да, почему он не умер вместо Рина? Почему судьба распорядилась так жестоко? Друг бы смог прожить и без него… такую долгую счастливую жизнь, хотя бы по той причине, которую Соске сейчас в бреду шепчет: – …люблю… останься, Рин… я люблю тебя… Харука закрывает глаза, мечтая уснуть, отключиться, чтобы все происходящее поутру оказалось лишь кошмарным сном. Однако реальность тут же отзывается внезапной болью, и он давится воздухом, когда Ямазаки входит в неподготовленное к такому тело. Харука сильнее впивается пальцами в покрывало, комкая ткань до побелевших костяшек, выгибается и… терпит, бессильно падая обратно. Больно… Кажется, каждая клеточка тела создана из боли. Но неприятные ощущения от резких толчков внутри него ничто, по сравнению с болезненной пустотой на месте вырванной души. Каждое движение Соске заставляет невольно вздрагивать и стискивать зубы, а от пьяных поцелуев уже горит кожа. Кажется, на какой-то момент Хару почти отключается, не ощущая усиливающихся толчков, только все еще слыша шепот, зовущий Рина. Будто он въелся ему в память и теперь будет преследовать всю жизнь. Нанасе приходит в себя, когда понимает, что дышать становится совсем трудно – отключившийся Ямазаки навалился на него всем телом. С трудом и не с первого раза спихнув его с себя, Хару еще долго лежит, смотря в потолок, пока тот не перестает вращаться перед глазами. Тогда Нанасе тяжело встает, неловко одевается, находит брошенный на пол плащ и уходит из дома Соске. Дорога до небольшой квартиры проходит в смутном тумане – Хару осознает себя только у двери. Он шарит по карманам и никак не может найти ключи. Видимо, обронил где-то… Харука бессильно облокачивается на прохладную поверхность двери. Вспоминается, что на ключах был брелок: небольшой голубой дельфинчик, который подарил ему Рин. И даже его он потерял… Это служит последней каплей, переполнившей чашу его горя, которое как цунами нахлынуло без шанса на спасение. Хару чувствует, как из глаз, наконец, льют слезы и медленно сползает на пол. Слезы обжигают, оставляя раскаленные дорожки на щеках и не принося никакого облегчения. Рин… почему… почему тебя больше нет?..