Бесконечная тоска

Взгляд Соске упирается в темные занавески, которые не пропускают в спальню солнечный свет. Голова болит нещадно, а во рту стоит неприятный привкус, свидетельствующий, что выпил он немало. Только он никак не может вспомнить, что было вчера, словно вместо воспоминаний на этом месте возникла черная дыра. Ямазаки вяло шевелится, и тут же в плече взрывается мина, разнося осколки боли по всему телу. Соске протяжно стонет, невольно вспоминая об обезболивающем, стоящем в ванной. Но гонит эту предательскую мысль. Он не хотел облегчать себе боль, когда это из-за него Рин… Рин… Мысль о нем пробуждает вал воспоминаний, который обрушивается и топит под собой, заставляет захлебнуться от нахлынувших чувств. На и так разлохмаченное в кровь сердце ложится новая глубокая рана – а сколько еще их будет? Жажда все же вынуждает Соске встать. Беспорядок в одежде вызывает лишь мимолетную озадаченность, а разбросанные по квартире вещи и сломанная местами мебель – слабое раздражение. Он даже по привычке берется за уборку, но уже через минуту бросает все и идет за выпивкой. Сидя в спальне на кровати со стаканом, он снова и снова прокручивает в голове момент, когда потерял самое дорогое в своей жизни. Рин… не дождался его, рванул под пули… Соске не успел, не защитил, не умер вместо него… А Мацуока погиб сразу, мгновенно, не оставив ему ни единого шанса! Боль кислотой разъедает разум, и он, обманутый памятью, опять рисует перед Соске образ любимого. Веселый, бодрый и всегда подвижный Рин смотрит и улыбается как обычно задорно, заразительно, а во взгляде – безграничная нежность. Мацуока улыбается еще шире и что-то говорит-говорит-говорит, но Соске не разбирает слов, он заворожено наблюдает, как Рин разворачивается и зовет его куда-то, активно размахивая руками и едва не пританцовывая от нетерпения. Ямазаки реагирует сразу, дергаясь с места за ним… Стакан, выпавший из рук, бьется с оглушительным звоном, расплескивая недопитый алкоголь и резко возвращая Соске в реальность. В реальность, где Мацуоки больше нет – в таком мире ему совершенно нечего делать. Ямазаки снова опускается на край кровати, чувствуя себя опустевшим на две жизни. Его полубессмысленный взгляд начинает бродить по комнате, будто в надежде обнаружить того, кто никогда не вернется, и через какое-то время останавливается на связке ключей под ногами. Он поднимает их машинально, бессмысленно вертя в руках, пока не зацепляется за брелок. Соске прекрасно помнит этого дурацкого дельфина, которого Рин так долго выбирал. В голове стали появляться смутные образы: кажется, они встретились с Нанасе на похоронах и даже пили вместе. Наверное, он их обронил… почему только в спальне? Ямазаки решает вернуть ключи и недолго собирается, не желая признавать себе, что просто хочет уйти из места, где каждая мелочь напоминает о Рине и сводит с ума. Нанасе, кажется, даже не удивляется его приходу, молча впускает в дом. Глаза у Харуки красные и запавшие, и на протянутую связку ключей он некоторое время по-глупому смотрит. А потом едва не вырывает ее из рук Соске, с облегчением начиная гладить пальцами голубого дельфинчика. В квартире Нанасе настолько чисто, что она выглядит необжитой, но эта стерильная чистота не кажется раздражающей. Сам Хару ходит с трудом с неестественно выпрямленной спиной, слегка шатается при каждом шаге и выглядит изнеможденным. Только Ямазаки не замечает этого, как и апатичный и безучастный взгляд Нанасе. В его руках уже стакан дорогого сакэ, который Соске немедленно осушает. Да, он снова пьет одну за одной, но не от того, что хочет заглушить пульсирующую боль в плече и еще более невыносимую – в сердце. Боль – это его заслуженная ноша, его наказание. Им же двигает подсознательное желание в пьяном бреду вновь увидеть Рина, такого живого и лучистого, обворожительного, милого… Соске не задумывается об этом, пока пьет и рассказывает Нанасе всякие глупости, забавные мелочи о себе и Мацуоке, об их такой счастливой жизни. Ямазаки говорит это все словно самому себе, порой скатываясь на невнятное бормотание. И снова осушает стакан за стаканом. Довольно быстро мысли начинают путаться, перед глазами возникает мутная пелена. Но этого мало, еще недостаточно до того состояния, когда он сможет увидеться с ним. Соске не замечает, как перестает говорить и только пьет. В голове крутятся воспоминания как в старом сломанном проигрывателе: нечетко, обрывисто и по кругу, пока не сливаются в один единственный кадр. – Рин… – с облегчением шепчет Ямазаки, видя еще неясные очертания. Теперь все хорошо, все правильно. Он здесь, рядом, улыбается привычно, и Соске обнимает, утыкается в родное плечо и шепчет-шепчет-шепчет. О том, что любит, о том, как ему жаль, как скучает… как жить без него нет сил. Соске готов бесконечно выцеловывать его руки, ласкать губами каждый пальчик, моля о прощении, хотя на самом деле не желает его. Он прижимается к теплому телу, хрипло произносит его имя, не ощущая, как слезы жгут глаза. В голове только мысль: остаться с Рином навсегда. Соске бесконечно долго обнимает его, обещая, что они всегда будут вместе, несмотря ни на что, пока бред незаметно не переходит в сон. И даже там он снова видит любимого, пока все вдруг не смазывается красной пеленой. Снова звуки стрельбы… снова кровь на руках… безжизненный взгляд дорогих глаз… снова… снова… и снова… Ямазаки просыпается резко, моментально теряя мутную вялость опьянения. От ужаса сдавливает горло, и рвущийся крик отчаяния застревает где-то в груди, ломая ребра невыносимой болью. Сердце надрывно захлебывается в агонии, разливая жар отчаяния по венам. Слишком невыносимо жить с осознанием того, что его больше нет. Невыносимо… Лучше бы он умер тогда вместе с ним. Рин… Рин… Рин… – Рин… – тихий шепот заставляет Соске вздрогнуть и очнуться. Ненавистная ему реальность обрастает последними очертаниями: между ним и спинкой дивана лежит Нанасе, которого он крепко держит. Соске хмуро смотрит на взъерошенные волосы, закрывающие почти все лицо, на беспокойную складку между бровями и на открытую шею с небольшим синяком с красными точками. Эта отметина не одна – чуть ниже, над воротом футболки, синяк еще больше первого. Словно что-то в мозгу щелкает, и Ямазаки внезапно все понимает. И одежда, и эти ключи… Подкатывает тошнота, заставляя Соске спешно подскочить, несмотря на головокружение, и добрести до ванной. Сплевывая желчь, он чувствует, как отвращение растет с каждым судорожно сделанным вдохом. Такого не должно было произойти, все это бред какой-то! Что он здесь делает… почему он еще жив? Зачем?.. Ямазаки включает воду в душе и встает под ледяные струи, не снимая одежды. Холод тут же обжигает, вызывая крупную дрожь во всем теле. Вода обволакивает, и кожа постепенно теряет чувствительность. Если бы можно было бы так же заморозить сердце, перестать чувствовать… Соске утыкается лбом в гладкие кафельные плитки и закрывает глаза. Перед его взором – Рин и больше никого. Это только усиливает отвращение к себе. От этого никуда не деться, оно внутри, и чувство вины только растет. Оно сильнее боли, оно сильнее даже потери и неминуемо засасывает в свою трясину, из которой не выбраться уже, потому что Соске никогда не получить прощения. Он должен был… должен был защитить… От холода начинает скручивать мышцы, но Ямазаки лишь слабо передергивает плечами. На такое небрежное движения рана отзывается режущей болью, заставляя Соске зло сжать зубы. Почему… почему эта чертова пуля не попала ему в сердце?! Почему тот ублюдок промахнулся?! В безумном порыве Ямазаки хватается за бинты под рубашкой, сминает, дергает, пытаясь разорвать. Но намокшие волокна не поддаются, что заставляет его предпринимать еще более отчаянные попытки, царапая пальцами рану и совершенно не обращая внимания на стремительно выступающую кровь. Злость отпускает постепенно, заменяя себя усталостью. Колени больно врезаются в пол, едва не до трещин в костях. Нет сил бороться… нет причин жить… Вода, скатывающаяся с тела, окрашивается в розовый, постепенно набирая цвет… Рин… мы всегда будем вместе…