Неизведанными тропами

Откуда берутся пророчества? Кто их придумывает? Кто заставляет их сбываться? Чьей древней воле они покоряются? И почему нарушить их ход может простой смертный? Роковая случайность? Нелепое совпадение? — ДРАКОН! Слезы застилают глаза. Окружающий мир так размыт… Траурный цвет для королевы — белый, и он слепит глаза… Контрастируя с черным. Цветом траура для остальных. Цветом ночи. Ибо день ушел и никогда уже не вернется. Не в Камелот. Не для него. — ДРАКОН! В уголках глаз щиплет, но слез больше нет. Боль в сердце сливается с пустотой. Он и сам не знает, что чувствует. Знает только: это конец. — ДРАКОН! Король ушел в свой последний поход и никогда не вернется… Он ушел и оставил его. Нет, не жить — существовать. Душа, запертая в телесной оболочке. До тех пор, пока смерть не сжалится и не заберет и его. Мерлин не может выдержать прощание с королем. Не может присутствовать на похоронах. Не может находиться рядом с его телом — когда его самого уже нет. Он сбегает с церемонии, на секунду задумывается над тем, чтобы прекратить свои страдания — сейчас же. Но рука с ножом так дрожит, а кричать хочется так сильно, что волшебник отбрасывает чудовищную мысль о самоубийстве. Сначала он расскажет, хоть одному существу, тому, кто виновен в том, что сейчас ему, Мерлину, так больно. Килгарра приземляется на поляну, складывает свои мощные крылья и внимательно смотрит на своего Повелителя. — Здравствуй, юный волшебник. Мерлину хочется рассмеяться. Это абсурд — смеяться в этот день, но он не может сдержаться, не может больше молчать о своих чувствах, скрывать — хотя бы частично — весь водоворот своих эмоций. Он чувствует себя стариком. Как будто ему не меньше сотни лет, он видел все, он познал все в этом мире, и хочет тихо уйти на покой. Но что-то не дает ему, и собственное бессилие бесит его. Он знает, что от настоящего никуда не убежать. Никогда ему не избавиться ни от чувства вины, ни от боли потери. Он не знает, что делать дальше, потому что… Потому что это не имеет смысла. А пока он может сейчас — один-единственный раз — высказать все тому, кто его поймет, потому что… Потому что это Килгарра толкнул его на эту тропу. Килгарра и это чертово пророчество. Которому он отдал столько сил. Которое не сбылось. Маг поднял глаза на дракона. — Ты чем-то опечален, юный волшебник? — Прекрати так меня называть, — с внезапно пробудившейся злостью оборвал его Мерлин. — Все с этого началось! Ты позвал меня, ты рассказал мне о пророчестве, ты сказал мне помогать Артуру! Может быть, если бы не было пророчества, все было бы по-другому! Килгарра наклонил голову, рассматривая волшебника еще пристальнее. — Не понимаю тебя, Мерлин. Что было бы по-другому? Если бы я не рассказал тебе о пророчестве, думаешь, вы с Артуром не стали бы вместе творить будущее? — Будущее? — выкрикнул Эмрис. — Нет никакого будущего! Никогда не будет! — Ты не в себе, юный волшебник. Что могло случиться? — Худшее! Случилось худшее, а ты даже не знаешь! Как ты можешь не знать? Мерлин ощущает себя как никогда маленьким перед огромным древним существом. Как так получилось, что он может контролировать всю эту силу? Что один его приказ — закон для могущественного дракона? И почему он, такой сильный, не смог предотвратить очевидного? Почему он, столько лет защищавший Артура, совершил одну нелепую ошибку, стоившую королю жизни? — О чем ты говоришь, юный волшебник? — Ты! Ты и твое пророчество! Почему мне не сказали, что я в конце концов потеряю его? Почему ты рассказал мне о пророчестве, если оно ложное? — Мерлин вскочил на ноги. — Какое ты имел право говорить мне о судьбе, если ее не будет? — Я не понимаю… — Артур погиб! — на одном дыхании выпалил Эмрис, и после этих слов весь его запал улетучился, силы оставили его, и маг рухнул на землю, больше не поддерживаемый ни злостью, ни отчаянием. Что толку кричать, доказывать что-то Килгарре? Этим Артура не вернешь. Сам дракон, тем временем, наклонился ниже, не отрывая своих немигающих желтых глаз от фигуры волшебника. — Это невозможно. Время еще не пришло, — категорично заявил Килгарра. — Ты ошибся. Мерлин задрал голову, встречаясь взглядом с драконом, и в горле у него булькнул смех. — Невозможно? Его убили на моих глазах! И я ничего не смог сделать! Сегодня — сегодня его похороны, Килгарра! — Я не верю. Слишком рано. Король Альбиона не мог уйти сейчас. Волшебник молча смотрел на своего старого друга. Килгарра во многом ему помог, и как Повелитель, Мерлин ощущал ту странную, но тесную связь со своим драконом, что объединяла их. Но Великий Дракон не был человеком, и он не мог понять, что для Мерлина Артур был не просто королем, не просто тем, кто объединит Альбион… Он был его другом. Всегда. Несмотря ни на что. Мерлин сорвался с места, внезапно, необдуманно. Он хотел убежать от своего прошлого, что настигло его сейчас в лице старого дракона. Первая встреча с ним решила судьбу мага. Что было бы, не скажи ему Килгарра о пророчестве? Сложилась бы его жизнь по-другому? Задержался бы он в этом городе, что оплакивает сейчас короля — по его вине? Он — всего лишь человек, а на его плечи возложили судьбу всего королевства. Его сделали могущественным магом, дали дар Повелителя. Боги требовали от него слишком многого, а он был простым смертным. Он никогда не жил для себя, всегда — для судьбы, лелея надежду, что когда-нибудь, может быть, на короткий миг, его заслуги оценят по достоинству. Он ничего не требовал взамен. А судьба взяла и сняла с его плеч эту ношу. Теперь он свободен. Но идти ему некуда. А жизнь его разбита и лежит в осколках у его ног. Как ценный сервиз, который сметут веником. О нем не забудут, о нем будут говорить, но что толку? Горячие слезы смахивает холодный ветер. Как бы ему хотелось застыть среди поля и замерзнуть насмерть! Но погода недостаточно холодна, а он все еще живой человек. И жизнь в нем отчаянно борется с криком души, жаждущей заснуть навечно и никогда не просыпаться. Или наоборот — очнуться от этого кошмара. Только это не ночной кошмар, а реальный. Люди со свечами на улицах реальны, красное от слез лицо Гвен стоит перед глазами, причитания Джеффри Монмуты все еще звучат в ушах. Ему никуда от этого не деться, никогда. И этот кошмар будет всегда преследовать его. Ни настойчивый зов дракона, ни уговоры Гаюса не пробудят его от этого, не заставят его проснуться. Потому что он не спит. Дни похожи на ночи, впрочем, ему все равно — что закат, что рассвет не трогают так, как раньше. Солнце и луна, небо и земля, черное и белое — все смешалось на этом свете. Нет вопросов, нет ответов, нет настоящего, нет будущего. Жизнь просто плывет монотонно. Мерлин не помнит, сколько спал или когда ел — не все ли равно? Кажется, он заболел — иначе почему Гаюс так хлопочет подле него? Сколько бы времени ни прошло — ему кажется, это было только вчера. Образ неподвижного окровавленного тела Артура въелся в память. Этот образ преследует его и днем, и ночью. Мерлин слышит крики иногда. Голос похож на его. Кажется, это плохой знак. За этим следует расплывчатое обеспокоенное лицо Гаюса, жгучая боль в руке и прояснение сознания — впервые за долгое время. Волшебник не знает, сколько времени прошло, но с внезапной четкостью и тоской он смотрит на свое отражение в зеркале — несчастное лицо, мятая одежда на распростертом теле, закатанный рукав рубашки. А рядом — пустой пузырек из-под лекарства. Чувство вины накатывает с новой силой, ничем не приглушенное, но какое же это облегчение — мыслить ясно! Уйти из этого тумана, пробиться на свет! — Тебе лучше? Эмрис поворачивает голову и видит на пороге своей комнаты лекаря. Гаюс тихонько покачивает головой и садится на краешек кровати. — Это сильное лекарство, Мерлин. Я надеюсь, мне не придется снова его применять. Обещай, что не будешь доводить себя до такого состояния. Маг откидывается обратно на подушку. Короткая радость от способности ясно мыслить ушла. Осталось осознание: ничего не изменилось. Артура по-прежнему нет. Его никогда уже не вернуть. Гаюс настойчиво сжимает его ладонь. — Обещай мне. — Обещаю. Да, он дает обещание. И этим же вечером напивается в таверне. Ему так больно от этого ясного сознания, что старый, затягивающий туман, предпочтительнее. И когда его рвет в темном переулке, и когда голова раскалывается, и когда Гаюс с осуждающим взглядом подает стакан воды с растолченным порошком наутро, Мерлин понимает, что это был последний раз. Ему необходимо сдержать хоть одно обещание. Чтобы он мог хоть немного держаться. Хоть немного верить в самого себя, когда веры совсем не осталось. Он стал различать дни от ночей, закат — от рассвета. Стал помнить, что ел на ужин, старался не видеть снов. Мерлин потихоньку возвращался к реальной жизни. Но чем четче он мыслил, тем больше вспоминал. Каждый угол, каждая комната, каждая улица — все напоминало моменты, когда здесь жил еще один человек. Как он ходил, ел, сражался, смеялся, приказывал, шутил, возмущался, злился, веселился, и просто был… самим собой. Был одной половинкой чего-то целого. А теперь, когда его не было, та половинка, что осталась, стала метаться, как в бреду. Не имея настоящего, будущего, живя прошлым. Со смертью Артура что-то в душе Мерлина умерло тоже. А когда стараниями Гаюса он начал понемногу приходить в себя, то обнаружил, что его магия работает с перебоями. Она то слушалась, то не слушалась своего хозяина. И ему, после недолгого раздумья, стало на это совершенно наплевать. Зато Гаюса это, кажется, встревожило. Он и так вел себя все более странно и странно в последнее время. Он заставил своего подопечного каждый день ходить с ним на обход, аргументируя это тем, что «мне не помешает помощь, а тебе — свежий воздух». И, по мнению лекаря, утренние обходы приносили Мерлину пользу: он перестал сидеть в четырех стенах, на его лицо вернулся румянец. Гаюс как будто все время порывался что-то сказать своему подопечному, но каждый раз сдерживал себя. А вот не далее, как вчера, он сделал глубокий вдох (буквально!)  и, остановившись посреди рыночной площади, шепнул: — Мерлин, мы должны серьезно поговорить. Маг уставился на своего опекуна безо всякого интереса. Что бы ни хотел сказать Гаюс, его это не волновало. Это не могло быть важно. Ничто больше не могло быть важно. — Мерлин, это касается Артура. Волшебник мгновенно напрягся. Любое упоминание короля было для него болезненным. Он не хотел потерять над собой контроль здесь, сейчас. Вина все еще жила в его душе, и говорить об Артуре с кем-то значило бы, что в какой-то момент он сбежит, чтобы побыть один, чтобы одному пережить это… Потому что он не выдержит, если еще кто-то будет винить его. Не молча, в открытую. Пока никто ему открыто не сказал, что это его вина. Но Мерлин знал: они все так думают. Гвен, плачущая ночами в подушку; рыцари, скорбящие по своему королю; и даже Гаюс, знавший Артура с самого рождения. — Я не хочу сейчас говорить, — резко отказался Мерлин. — Но ты должен знать кое-что, — настаивал Гаюс. — Тебе просто необходимо это знать. — Гаюс! — почти умоляюще воскликнул волшебник. — Нет, погоди. Я так больше не могу: ты должен знать. Я не могу больше скрывать от тебя. Мы, мы все… — Гаюс! Оба вздрогнули. Гвиневра, в сопровождении служанки, стояла перед ними, все еще одетая в белое. Мерлин отвел от нее взгляд. Но она смотрела на придворного лекаря. — У меня, кажется, мигрень, Гаюс, — медленно проговорила королева. — Мне нужно лекарство. — Я сейчас же вернусь к себе и пришлю кого-нибудь, чтобы вам принесли микстуру. — Нет нужды, я пойду с вами. Ее присутствие угнетало Мерлина. Она как будто служила напоминанием, каждый раз маяча перед ним в белом платье. Она — королева, она вдова короля, она его наследница… Жена Артура. Она бы не стала королевой, если бы не он. Она. Еще одно напоминание. А вот Гвейн, выбирающий яблоки… Столь же мрачный, невеселый, как и сэр Леон. Его рыцари. Воины короля. Их бы здесь не было, не будь его. Молчаливое, но напоминание. Мерлин останавливается у мясной лавки. Люди режут скот, его, человека, боги принесли в жертву. Чему? Своей воле? Почему он должен был обрести цель в жизни, а затем ее потерять? Какой-то мужчина набирает воду из колодца. Она плещется, выливаясь из ведра. Бесполезно проливается на землю. Вот так же его жизнь. Бесполезно проходит, никому не нужная. Гаюс и Гвен о чем-то спорят. Они отдалились, и маг не слышит разговора, но голоса у них громкие и оживленные, даже раздраженные. Странно, их жизнь не потеряла смысл. Они живут, почти как прежде. А Мерлину жизни нет. Только не здесь. Не здесь, где все так остро напоминает об Артуре. Все. Хватит с него. Он больше не выдержит. И ни к чему раздражать своим присутствием остальных. Они не забыли. Они помнят, кто он. А он помнит, что они помнят. Он больше не сможет мириться со своей виной, когда они все его винят. Он уйдет из Камелота этой ночью. Что бы Гаюс ни хотел ему сказать, вечером он этого не говорит. Мерлин ждет, когда он заснет, и тихонько, с сумкой на плече, прокрадывается мимо наставника. Он оставляет коротенькую записку, в которой объясняет, что ему необходимо уйти, и просит его не искать. Он прощается с Гаюсом так, потому что настоящего прощания вынести не сможет. Гаюс поймет. И простит Мерлину то, что они никогда больше не увидятся. Проститься с остальными? И увидеть в их глазах обвинение? Он и так еле выкарабкался, он не хочет снова тонуть в трясине вины. Если суждено погибнуть на чужбине, да будет так, но в Камелоте он не останется. Ни за что. Это больше не тот Камелот, который он знал. Не сейчас, когда Артура больше нет. — Куда это ты собрался? — в коридоре Мерлина окликнул знакомый голос. Маг обернулся и увидел на долговязого юношу со светлыми, слегка вьющимися волосами до плеч. Парень выглядел знакомым, пусть и одет он был куда менее аккуратно, чем обычно. — Я тебя знаю, — медленно проговорил волшебник. — Ты был… был… — Слугой у короля Артура, да. Подменял тебя, вернее сказать. Ноир, — подсказал парень. — Да, — Мерлин болезненно скривился при упоминании имени правителя.- Точно. — Так куда ты собрался? — полюбопытствовал Ноир, засунув руки глубоко в карманы и окидывая взглядом сумку Мерлина. — Не знаю. Далеко. Как можно дальше отсюда. — Я бы на твоем месте не уходил из замка, — неожиданно серьезно вставил Ноир. — Кто знает, какие опасности подстерегают снаружи таких, как ты. Волшебник хмуро уставился на слугу. — Боюсь, здесь меня подстерегает опасность сойти с ума, а это гораздо серьезнее. — Не скажи. Лучше сойти с ума дома, чем сгинуть в далеком краю. — Да что ты несешь? — не выдержал Мерлин. — Какое тебе вообще дело? Ноир вдруг заулыбался, подскочил и хлопнул Эмриса по плечу. — Просто хочу пожелать счастливого пути. Он пошел прочь, в замок, а Мерлин, выбросив из головы слова слуги, зашагал вперед — навстречу ночи, новому будущему и тем опасностям, что заготовила для него судьба.