Дневники Страха

Становится все сложнее прятать записи. Теперь и Радость начала подозревать, что я что-то скрываю. Прямо как лет пять назад — надо бы как раз про это написать, пока не забыл. --------------- Разумеется, никакого резкого перехода в «царство зла» не произошло. Как я уже говорил, все эти относительно добровольные предметы уже вели в нашей школе, а потому я не могу порадовать возможных читателей описанием ужасного зрелища нашего музыкального класса. То есть никаких раскатов грома, молний и прочего, что присутствовало в детских шоу по телевизору. Я уже тогда начал подозревать, что телевизор имеет мало общего с реальной жизнью. С нашим учителем музыки мы были знакомы с месяц, уже изучили ноты, в общем ничего подозрительного. Кроме одного. — Радость, ты снова тут? Радость быстро обернулась, запихнула вечернюю посылку куда-то в угол и неловко улыбнулась мне и Брезгливости. Меня уже полмесяца волновал один вопрос — почему каждый вечер Радость мчится к посылкам и, лишь покопавшись в них, посылает либо меня, либо Гнева на разгрузку. По идее, этим же вопросом должен был задаться Гнев — но чтение газет оказалось сильнее бдительности. А вот меня такое поведение насторожило. Как-то так же себя вел я, когда проверял, не прислали ли мне мой чемодан, но на то я и Страх, что бы при малейшем сомнении в одобрении моих поступков скрывать их. Но для Радости такое поведение было, скажем так, не совсем типично. Я бы мог и сам поговорить, но мне был необходим кто-то с подозревающим взглядом. — А почему бы мне и не быть тут? — справилась с неожиданностью Радость. — А вы чего такие хмурые? — Ну, я даже не знаю. Может быть, потому что вечер, а мы ещё не доделали уроки? — справедливо заметила Брезгливость. — Не-не-не, — отмела аргумент Радость. — Почему вы такие хмурые? Я как-то замялся. Я представлял себя в этот момент серьезным, справедливым, умным — но хмурым? Я попытался улыбнуться. — Ты пришел сюда улыбаться, Страх? — Брезгливость покосилась на меня. — Нет, мы пришли… — Ну и чего мы стоим? — пришедший Гнев отложил газету и взялся за мешок. — Не мешайте разгрузке. Я покосился в сторону Радости. Радости там не было. Стороной Радости успела стать сторона, которая вмещала в себя пульт управления, Печаль и Радость. Оттуда доносилась очередная перебранка: - Пиши через «б».  - Сама знаю. Я обреченно вздохнул. Это был уже третий раз за полмесяца, когда я пытался выяснить, что скрывает Радость. В прошлый раз Радость ввергла меня в растерянность, раскритиковав мой «недостаточно подозрительный для допросов взгляд». Я начал догадываться, что вопрос надо решать как-то иначе. Или вообще не решать — мало ли какие у Радости могут быть тайны? Наступила ночь. Я предпринял последнюю, отчаянную попытку докопаться до истины: — Радость, а все-таки… — А может все-таки помолчим и поспим? — донеся голос Гнева. — Болтуна выкину в окно. Я не знаю, почему, но я ему поверил. Мне это казалось странным тогда, кажется странным и сейчас — почему я верю в обещание выкинуть меня в окно, если он ни разу меня так и не выкинул? Прошло ещё несколько дней. Наступило субботнее утро, Райли встала раньше обычного — ведь в это утро открылась запись в хоккейную секцию нашей школы и стоило записаться пораньше, пока не расхватали новые места. Мы побежали к комнате родителей проверить, не встали ли они уже. Мы подкрались к двери и услышали, что папа уже встает. — Э-э-э-эх, — донесся до нас голос встающего папы. — Почему, мистер Андерсон? Почему вы делаете это? Почему снова встаете? Почему не продолжаете спать? — раздался в ответ мамин голос. — Джилл! — Что «Джилл»? Правда, куда ты заторопился в такую рань? Райли спит ещё, кстати. Радость ехидно улыбнулась и что-то подкрутила на панели. Райли ворвалась в комнату. — А вот Райли и не спит! — крикнула она. — Райли не спит, — удовлетворенно отметил папа. — Не спит, — ровно отметила мама. — Папа, ты чего ещё лежишь? Ведь нам сегодня записываться на хоккей! Надо спешить, пока все клюшки не разобрали, хватит лежать. Папа с деланным возмущением поглядел на маму. Мама состроила виноватое лицо. Через пару часов мы уже были в школе. Выстояв небольшую очередь, мы дошли до стола записи. Женщина (вернее, это сейчас она кажется женщиной, тогда мы записали её в старушки, в семь лет постоянно совершаешь подобные ошибки) посмотрела на нас сверху вниз (что также объясняется тем, что нам было всего семь лет) и начала опрос. — Исполнилось ли вашей дочери семь лет? — Почему на запись поставили человека, не способного отличить школьницу от детсадовки? — поинтересовалась Брезгливость. — Умеет ли она кататься на коньках? — не унималась женщина. — А что, это обязательное условие? — съязвила Брезгливость. — Умеет ли она играть в хоккей? — В хоккей на траве, видимо, иначе зачем было спрашивать про коньки? — отметила зелёная эмоция. — Не будете ли вы подавать в суд, если ваша дочь получит мелкие травмы в ходе игры? — тут монотонный голос женщины приобрел некие передразнивающие нотки. По всей видимости, она считала этот вопрос как минимум странным. — А что, так можно? — оживился Гнев. — Видимо, нет, — отозвалась Брезгливость. — Черт, — Гнев снова сделал скучающее выражение лица. — Как ваша дочь переносит ушибы? Радость откровенно скучала. Я же наоборот насторожился — упоминание ссадин и травм показалось мне зловещим предзнаменованием. — Да тебе все кажется зловещим, — сказала Брезгливость, когда я озвучил свои опасения. — У какого учителя на данный момент учится ваша дочь? — А, мы, наконец-то, добрались до сути дела! Уже через два часа нас запишут! — притворно обрадовалась Брезгливость. Печаль в отчаянии уткнулась лицом в панель управления. ----------------- Я все-таки разобрался. Долгие часы бдений над инструкциями и словарями, тщательное осмысление прочитанного и комментарий Брезгливости «могли бы просто написать, что воспоминания меняют цвет, когда они могли бы быть другого цвета, если бы появились сейчас», брошенный пару минут назад, когда она увидела, что я смотрю, сделали свое дело. Все просто — воспоминания меняют цвет, когда они могли бы быть другого цвета, если бы появились сейчас!