Не станет хуже

Всё плохо. Плохо, как у нищего, вынужденного дожёвывать чёрствый кусок хлеба и зябко кутаться в прохудившийся ещё во времена великого потопа плащ. Плохо, как у лисицы, загнанной гончими и угодившей в капкан. Плохо, как у… Акира вздрагивает, заслышав скрежет металла откуда-то с улицы, и тут же нещадно выдёргивает себя из было навалившегося, словно пыльный мешок, тревожного сна. Мышцы ноют, а налившиеся свежие синяки только усугубляют общее ощущение. Ощущение неминуемого, отсроченного ненадолго лишь пиздеца. Отсроченного взамен на боль и пугающую заминку перед неизбежным. Акира морщится и в два больших шага оказывается у окна, зашторенного неплотными, истёртыми занавесками. Осторожно, почти не ощущая прикосновения материи, отводит одно из полотнищ в сторону и едва ли не стонет от облегчения. Никого. Тёмные прямоугольники парковочных мест, расчерченные смазанными линиями, посеревшими от дорожной пыли. Это не Тошима, – напоминает себе юноша. Не Тошима с кровавыми разводами вместо разметки улиц. Не Тошима, где вечно идёт дождь. Даже жаль, что они не смогли и его прихватить с собой… Только портье возвращается назад к парадному, размахивая банкой газировки, автомат с которой и был источником мерзкого звука. Оборачивается, замирая на секунду. Кажется, вот-вот встретится взглядом прямо с другими, стальными серыми, и всё поймёт. Поймёт и тут же вызовет копов или же, судорожно сжимая трубку, будет остервенело тыкать по кнопкам старого телефонного аппарата на стойке и затем горячо шептать крышующей его заведеньице банде, что… Да, Акира вполне может представить себе это. Но плешивый немолодой мужчина открывает свою газировку и, придержав дверь, скрывается внутри, в своей конуре. Акира выдыхает и одёргивает задравшийся рукав своей водолазки, натягивая его по самые кончики пальцев. Ему холодно. Очень холодно. – Что там? На секунду сомкнуть веки, сжать их плотно-плотно и, только поборов, прогнав прочь подступившее было к горлу комом отчаянье, обернуться на звук хриплого, обшарпанного подобно подошве голоса. Подойти к узкой койке с несвежими простынями в самом тёмном углу снятой ими каморки и осторожно присесть на край. Ноги ватные. Собраться, словно пятерня, в кулак, намотав на пальцы порядком потрёпанные нервы, и только потом ответить, твёрдо глядя прямо в воспалённые, пронизанные сеткой полопавшихся капилляров алые глаза: – Тихо. – Уверен? Быстрый кивок на этот раз. Акире сложно разговаривать с ним. Акире почти больно делать это. Больно, наверное, так же, как и Шики от заряда дроби, застрявшего в бедре. Больно, потому что Иль Ре больше не может драться и медленно угасает, всё больше и больше слабея, отравленный заразой, ползущей всё выше и выше, к сердцу. Всё было бы ничего, если бы не… Акира снова сжимает веки и позволяет себе коснуться чужого плеча, прежде чем вышвырнуть себя назад в кресло. Плохо. Всё плохо. *** На вторые сутки становится хуже. Акира осторожно омывает рану и не может не заметить, какая она горячая, как бугрится воспалёнными багровыми шишками, как чёрными корками стягивает синюшную кожу запёкшаяся кровь. Он никогда не имел дела с такими ранами, никогда не вытаскивал пули и не сшивал разошедшиеся под острым лезвием лоскуты кожи. У Акиры слишком сильно дрожат пальцы. Разумеется, Шики видит, кривится и тут же отталкивает неверную ладонь: – Уйди. Я сам. Должно было прозвучать как приказ, но некогда чемпион "Бластера" явственно слышит надлом. Слышит, что Иль Ре вовсе не хочет, чтобы… Не хочет и теперь быть один. Не хочет, но скорее откусит себе язык, чем выдавит это, давясь слогами. А возможно, это всё наваждение, игра лишённого отдыха мозга. Но Акире не страшно получить по морде или что-то вроде того. Акире не страшно, потому что он тоже гниёт заживо уже почти сорок восемь часов. – Ты слабеешь. И он ненавидит себя за то, что говорит это. Говорит и упрямо смотрит исподлобья, перехватывая узкую кисть, когда она пытается оттолкнуть его во второй раз. Шики кривится, как делают это капризные дети. Но Акира больше не может молчать. Больше не может жалеть. Их обоих. – Уйди, я справлюсь сам. Отрицательно мотает головой так, что растрёпанные серые пряди хлещут его по щекам. Жалеет, что едва ощутимо, не сдирая кожу, не оставляя тонких росчерков и выступающих капель. – Тебе нужна помощь. Настоящая, я имею в виду, а не эти жалкие, – Акира разводит руками, указывая правой на эмалированную миску с порозовевшей водой, – Потуги. Нужно очистить рану. – Да что ты, – тут же приятно удивляется Шики, растягивая пересохшие губы в кривой ухмылке. – А я всё надеюсь на светлую магию. Знаешь подходящее заклинание? Загнан в угол, но всё ещё огрызается. Щерится, показывая зубы, и плевать, что не осталось сил, а трясущиеся от усталости лапы вот-вот подогнутся, не выдержав веса исхудавшего, избитого тела. Акира стискивает виски указательными пальцами, совершенно не заботясь о том, что пачкает неровную чёлку. Он ждал этого, в конце концов, они не разговаривали всё это время. Почти. – Почему бы тебе не заткнуться и просто не вытащить их? – Почему бы тебе просто не заткнуться? – Что? – Акира тут же вскидывается, растерянно вглядываясь в лицо своего… Кого? Хозяина? Любовника? Врага? – Что? – тут же передразнивает его Шики и зло смотрит как-то странно, вполоборота, избегая прямого контакта глаз. – Разве ты не можешь, ну… сам? – Не могу. И Акира, конечно же, не верит ему. Должно быть, именно это и отпечатывается на его лице, тенью скользит в глазах и кривит поджавшиеся обветренные губы. Не верит. Потому что Иль Ре не какой-то там слабак, который может бояться физической боли, потому что весь его торс покрыт шрамами, как лоб испариной, потому что… Шики сдался. Акира замирает. Последняя мысль оглушает его, распухшими мягкими ладонями зажимая уши. Оглушает и набатом отдаётся в висках, прокатывается по нервным окончаниям, и когда горячечной волной схлынет назад, Акира поймёт, что у них больше нет шансов. Поймёт, что всё тщетно, что убегать не имело смысла, что головорезы рано или поздно достанут Иль Ре, что доберутся и до самого Акиры и бросят истекать кровью, воткнув короткий танто в живот, или же милостиво наградят пулей в висок, оттолкнув в сторону, как беспородную шавку, прибившуюся к некогда опасному зверю. Шики сдался… Не хочет быть спасённым, хочет лишь прекратить всё это, поставить жирную точку. Акира сглатывает и, пряча глаза, осторожно встаёт с матраца, словно если пружина скрипнет или же старая половица прогнётся, то придётся поднять голову и тут же прочитать отражение своих мыслей в уставших алых глазах, и тогда уже точно… Липкий ужас лениво ползёт по венам, сгущая кровь до вязкого сиропа. Акира забирает миску и тащится в ванну, чтобы там, пальцами вцепившись в узкий эмалированный бортик осознать всё ещё раз. Осознать, что вот уже… Кульминация. И гостья на пороге настойчиво покашливает в кулак и удобнее перехватывает свой сельскохозяйственный инвентарь. Судорожно сглотнуть и, дёрнувшись, впиться взглядом в собственное отражение, искажённое десятками грязных разводов на зеркальной глади. Меловые скулы и алые, словно у горящего в лихорадке, губы. Приоткрытые, сухие и искусанные. Совершенно не к месту вспоминает, как мелкие ранки щипало от солёных дорожек, но он лишь упрямо стискивал зубы, закусывал щеку и терпел, скрюченными пальцами цепляясь за скользкие плитки в ванной. Терпел, пока боль не стала совершенно невыносимой, пока Иль Ре не захотел криков. Вспоминает щербатый холодный пол, поверхность которого нехило содрала ему спину. Вспоминает тонкие пальцы, отпечатавшиеся синяками на щиколотках. Вспоминает металлическую спинку кровати и проклятые наручники. Пустую бутылку из-под воды. Продавленный матрац и чёртовы тонкие губы, прижавшиеся к его подбородку. Секунду всего лишь, тут же отпрянув, но… Вспоминает и оборачивается к распахнутой двери, но, разумеется, не видит ничего кроме куска стены с содранными обоями. И хорошо, что не видит. Выдыхает. Всё изменилось, – твердит он себе. Они больше не узники проклятого города, но всё так же вынуждены убивать. Не узники, и поэтому Иль Ре больше не король. Ночной ужас остался там, за покорёженными бомбёжкой высокими ограждениями с колючей проволокой. Должно быть, Шики так и не смог с этим смириться. Выйти из роли и расстаться с плащом и катаной. Не захотел. Даже ради… Акиру передёргивает. Он запрещает себе даже подумать, даже краешком мысли допустить, что может значить что-то больше, чем полюбившиеся тряпки или идеальное лезвие нихонто. Псина, мусор, отчаянный идиот, глупый пленник и маленькая рыбка. Ладони больно от впившихся ногтей. Акира не обращает внимания. Терпит. Терпит эту незначительную, по сравнению с зарядом свинцового крошева, засевшего в бедре Иль Ре, боль. Терпит и как никогда ясно понимает, что умрёт. Если останется с Шики. Понимает, что не выбраться, что не утащить эту упрямую тушу на своих плечах, что некогда тот, одно только имя которого пугало бывалых рецидивистов до усрачки, не желает быть спасённым. Он хочет ляпнуть жирную алую кляксу в конце страницы. Хочет присоединиться к тому, кто наполнял смыслом его существование, к своей утраченной одержимости. Акира хотел бы быть его смыслом. Да, дьявол задери, хотел бы! У Акиры только "Бластер" за плечами, хороший зад, дерзость во взгляде, но не безумие Нано, не его путанные речи и полнейшее безразличие. Акира никогда не был безразличным. Он ненавидел Шики так горячо, что, кажется, сжёг бы глотку, пытаясь выорать всё это, вырвать из лужёного болью нутра. Ненавидел, снося удары, и захлёбывался бурлящей яростью, когда затянутое в плотный латекс бедро легко вклинивалось между его ног. Всегда ненавидел, посылал в пекло и много дальше, желал сгореть заживо или замёрзнуть и развалиться на куски, а Шики только щурился, и его лицо искажала довольная ухмылка. Но нет больше огней преисподней во взгляде, есть только смертельная усталость и затянувшаяся, не коснувшаяся тела болезнь. Шики. Не хочет. Быть. Спасённым. Медленно, именно так, чётко разделяя слова, проговаривает про себя Акира и прикусывает язык до характерного металлического привкуса. Он хочет жить. Хочет, как никогда, убраться подальше и выкинуть, выдрать из башки все воспоминания, отчекрыжить все ниточки, ведущие назад к проклятому городу. Выскоблить всё хирургической ложкой, словно и не было ничего. Словно Кейске не умирал. Словно Рин, которого он никогда не знал, ходит в старшую школу, как самый обычный мальчишка, а пройдоха Мотоми не терял сына. Словно Арбитро и Кау – обыкновенные извращенцы из подпольного клуба, а каратели – распиздяи из уличной банды. Акира так отчаянно хочет этой нормальной, лишённой перестрелок и бесконечных перебежек жизни, что готов предложить провидению что угодно взамен. Что угодно. Даже Иль Ре. Иль Ре, который сломался, достигнув своей главной цели. Рванулся так далеко вперёд, что, не заметив, раскрошил хребет. Акира не до конца понимает, что делает, но осторожно высовывается из-за перегородки и, уцепившись за выступ, просто смотрит. Смотрит на серую простынь, на пальцы, словно ненароком впившиеся в её край, и почти физически ощущает, каково это – разлагаться заживо. Шики плевать на своего любовника. Шики просто выжидает, когда всё закончится, и ему, должно быть, не так уж и важно, что убьёт его. Пуля. Лезвие. Или же зараза из воспалившейся раны, и тогда наёмники найдут его уже раздувшимся, посиневшим мешком протухшего мяса. И Акира как никогда ясно, куда яснее, чем даже прикованный к расшатанной, жутко неудобной одноместной койке Иль Ре, понимает: всё. Всё. Шики больше не король. Шики больше не станет оберегать его. Шики больше нет. И Акира абсолютно точно уверен: он не хочет видеть, как это случится, не хочет стать свидетелем смерти того, чьё имя было едва ли не тождественно беззубой старухе с косой. Не хочет, чтобы всё, что осталось от ночного призрака, это восемьдесят килограммов плоти, налепленной на кости. Сжать зубы и, пока Иль Ре не видит, – Акира хочет думать, что он не видит, – развернуться и, прихватив свою сумку, направиться к двери. Дрянь. Псина. Мусор! Нараспев гаденько повторяют голоса в его голове. Круг за кругом, раз за разом. И сжав дверную ручку, прежде чем толкнуть створку, Акира готов поклясться, что слышит, действительно слышит короткий презрительный смешок. Ну и пусть. Переступить порог. В конце концов, хуже уже не будет, а дыру в груди он заткнёт, даже если для этого потребуется вмять кулак в собственные рёбра. Акира не умер вместе с Шики и Нано. Акира хочет жить.