Не станет хуже

Акира хочет жить и так сжимает зубы, что, кажется, вот-вот треснут и раскрошатся. Будут выпадать неровными кусками, и он непременно подавится одним из них и сдохнет прямо на этой богом забытой парковке. Духота невыносимая, давит на грудь почище многотонного пресса. Акире хочется думать, что именно недостаток кислорода всему виной. Сжать челюсти и чеканить шаг, невольно вспоминая, как немело плечо под стальными пальцами и тянуло разом все мышцы. Не выдержать, слишком тяжёлый, слишком, пусть и опирается на здоровую ногу, неловко подволакивая вторую и сжимая зубы. Вспоминает слишком чётко, подсознание услужливо прорисовывает малейшую деталь. Порванная перчатка, меловые скулы, спутанные волосы. Неизменные ножны, упрямо сжатые пятернёй… Ногти в ладонь. Снова. Лучше так, больно, отвлекает. Отвлекает от того, что в лёгких не кислород – песок. Забивает, не вздохнуть. Но он упрямый, он сможет. Сможет свалить и выжить. Обшарпанная остановка уже виднеется. Купит билет в никуда и… забудет. Вычеркнет, как Шики росчерком – Нано. Карателей. Рина. Упрямо вперёд. Ноги не слушаются, плотная тканевая ручка сумки царапает, вгрызается в ладонь. Почти уже… Дождаться рейсовой колымаги, и всё. На этом всё. Он выжил, выбрался… Забудет. Заставит. Сможет. А пекло всё подступает, спина мокрая, вот-вот побежит со лба по щекам, да и пыли клубится столько у обочины некогда асфальтированного полотна, что впору отмахиваться теннисной ракеткой. Акира боится, что ждать придётся слишком долго. Но нет – едва ли успевает досчитать до тридцати, как из-за крутого поворота показывается синий бок тарахтящего многоместного монстра. Акира прикидывает, во сколько ему обойдётся билет. Он часто покупал их в последнее время в кассах придорожных вокзалов. Всегда приходил один. Всегда брал два… Раскат грома. Неожиданный настолько, что оглушает лавиной звуков, навалившись на барабанные перепонки. И тут же первыми каплями, струями… Хлещет по лицу. Застилает глаза. Акира дрожит всем телом, кусает губы. Не Тошима, давно нет. Но словно ошпарило на миг. С шипением открываются двери остановившейся колымаги, а Акира всё стоит и лишь в последний момент, когда водитель нетерпеливо дёргает рычаг, очнувшись, запрыгивает на ступеньку, вцепившись в поручень. Каплями барабанит по стеклу, словно в попытке добраться, как следует нахлестать по мокрому лицу. Дрянь. Псина… Предатель! Акира дёргается, выдыхает – заставляет себя выдохнуть и снова наполнить грудную клетку. Удивительно, но мандраж в пальцах прошёл, даже сковывающий тело ужас отступил. Он не боится больше. Не боится стали или свинца. Не Тошима. А он – вовсе не беспомощный щенок, не подстилка, не девка. Не мусор. *** Шики кажется застывшим. Восковым. Даже глаза прикрыты, а пальцы расслабленно лежат поверх блестящих ножен. Полностью одетый, разве что плащ, изрядно пострадавший в последней переделке, так и валяется изломанным бесформенным комом там, где его оставил Акира, наспех сдёрнув с Иль Ре. Сидит неправдоподобно прямо, словно нарочно касается спинки потрёпанного кресла одними только лопатками. Ждёт. И Акира знает, чего. Знает и никак не может отлепиться от косяка, отпустить трухлявую древесину, оттолкнуться от неё и сделать шаг. Вторая ладонь стискивает нейлоновую ручку сумки. Тоже до рези в пальцах. Выдыхает. Разряд за плотно зашторенным окном в унисон. Молния вспышкой. И будто озоном тянет… Акира может дышать, и плевать, что больше не Тошима. Плевать. Шаг. Шаг… Шаг? Рывком огибает кресло и, остановившись перед Шики, вглядывается в его лицо. Небрежно откидывает с меловых, синюшных скул чёрные прядки и, не сдержавшись, стискивает их в кулаке. Никакой реакции. Ни вздёрнутой брови, ни презрительного взгляда, ни крепкой затрещины. Даже тени движения. Челюсти сжать сильнее, и тогда… Акира замахивается сам. Звук выходит что надо. Хлёсткий, звонкий, рождающий эхо в углах полупустой комнаты. Голова Иль Ре дёргается и так и остаётся склонённой набок, не меняет положения. И тогда Акиру опутывает холодный ужас. Он буквально физически чувствует, как позвоночник с хрустом отделяется от рёбер и ломается на куски, ссыпаясь и крошкой налипая на ремень. Не успел?.. Сумка падает на пол, а её хозяин осторожно, медленнее, чем возможно представить, склоняется над креслом, упираясь ладонью о подлокотник, а второй находит сонную артерию на обнажившейся белой шее. Невесомо нажимает на неё пальцами. Слушает. Впитывает подушечками размеренную пульсацию и снова наполняет лёгкие напоённым озоном воздухом. Почти все стёкла раскроены трещинами, и стихия, не стесняясь, заглядывает на огонёк. На огонёк тусклой лампы, зажжённой Акирой пару секунд назад. – Чёрта с два ты бросишь меня расхлёбывать одного, слышишь? – горячо шепчет Акира на прикрытое разметавшимися чёрными прядками ухо и, обхватив под руками, тянет на себя, поднимает Шики. Кое-как выпрямившись, тащит его назад, к кровати, где, особо не церемонясь, позволяет кулём шмякнуться на сбитые простыни и тут же оказывается рядом снова. Почти автоматически делает, только держит челюсти сжатыми, не думает – пальцы сами. Вынимает пуговицу из тугой петлицы, приподнимает твёрдые бёдра, стягивает штаны и тут же морщится. Иль Ре даже не потрудился закрыть рану, и теперь всё это кровавое месиво выглядит ещё хуже. Акира жадно дышит, раздувая ноздри, и просто вслушивается в раскаты грома. Просто… Просто это придаёт сил. Распотрошить сумку, вывернуть её содержимое на грязный пол, не считая наколупать горсть таблеток, откупорить бутылку с высокоградусным содержимым, разжать челюсти не сопротивляющегося тела и затолкать ему в пасть сразу всю горсть. Приподнять голову, чтобы не дать подавиться и тут же подохнуть – Акира считает это слишком милостивым, – щедро вылить ему в глотку ещё полбутылки, не забыв следом плеснуть и на свои ладони. Шики глотает рефлекторно, негромко кашляет и снова обмякает, стекает безвольной головой на лишённый подушки матрац. – Твоё обезболивающее, скотина. Больше не будет, терпи. Молния! И тени на миг становятся длиннее, лампа тревожно мигает. Акира высвобождает лезвие из ножен и молит небо и того, кто там заведует тучками, только об одном: чтобы он всё сделал правильно, и Иль Ре не истёк кровью. Кремень зажигалки выдаёт искру только с четвёртой попытки. Акира старается не думать о том, как начали дрожать руки, и, удерживая пламя, тщательно, пока не начинает печь пальцы, прокаливает лезвие. Добела. – Только попробуй сдохнуть, упырь. Клянусь, я выебу твой труп, – бормочет он блеклому плафону, вдыхает ещё раз, кусает губу, чтобы железо ложилось ещё и на нёбо, и приступает. Надрез. Алое расплывается, выходит из чёткой линии и стекает по едва ли не фиолетовой от заражения коже. Так, хорошо. Хватает пинцет, самый что ни на есть обыкновенный, не хирургический, купленный в магазинчике бытовой химии вместе с маникюрными ножницами и пилкой, и, щедро плеснув на него из бутылки, принимается шарить в новой ране, помогая себе пальцами. Словно со стороны всё. Тошнота не подкатывает, и совершенно не хочется выблевать желудок. И даже сочащийся гной, выталкивающий из раны облепленные плотью металлические шарики, не трогает его. Первая глубоко застрявшая свинцовая капля. Акира вытягивает её и отбрасывает прямо на пол, в стремительно разрастающуюся лужу. Уже пачкает носки его кроссовок. Затем вторая. Третья… Слишком мелкие. Слишком медленно. Но Акира упёртый, как старый баран. Он либо спасёт эту сволочь, либо убьёт сам. Своими руками. Колупается слишком долго, расширяя рану, буквально выскабливает её. Не думает о том, что мог одним неверным движением перерубить крупный сосуд или вену. Наверняка повредил мышцы. Пусть. Будет жить. Теперь тонкая игла, которую удержать в липких пальцах куда труднее удобной рукоятки. Стежок за стежком. Грубо, неаккуратно, вкривь и вкось. Шики наверняка посмеётся над ним, когда очнётся. Если. Если очнется. Акира заставляет себя не думать об этом. Просто продолжать стягивать разошедшиеся лоскуты. Просто вслушиваться в природный метроном за хлипкими рамами. Последние стежки, быстро обкусить нитку, сверху кое-как закрыть повязкой. Прижаться ухом к груди… Слышит! Едва не валится сверху, ощущая, как всё – заряд кончился. Едва ли не стекает на пол рядом с кроватью. Своей перепачканной начинающей подсыхать кровью ладонью кое-как на ощупь найти безвольные пальцы и сжать. Тёплые… Или Акире кажется? Плевать. Всё так плохо, что точно не станет хуже. *** Акире никогда особо не нравилась осень. Нет, даже не так, – ему просто было всё равно. Наплевать как-то на цикличную смену времён года. Так, декорации. Но не теперь. Не теперь, когда от его внимания не укрывается ни одна мелочь, ни одна формальность, ни один подозрительный тип, задержавшийся на нём взглядом и тут же скрывшийся в толпе. Не теперь, когда тяжёлый плащ лежит на его собственных плечах, а катана – в ладони, как влитая, становится продолжением руки. Не теперь, когда крови пролито больше, чем он когда-либо мог себе представить. Не теперь… Акира оборачивается и всё же решает перестраховаться и срезать через переулок, впрочем, тут же перебрасывая длинный свёрток в другую руку, чтобы удобнее было стянуть чёрный шнурок и отбросить ножны. Но тихо. Никто не дышит в затылок, не слышится негромкий щелчок взведённого курка. Выдыхает. Слишком душно, и Акира с нетерпением ждёт дождя. Холодных безжалостных струй, рассекающих воздух подобно лезвию нихонто. Акира любит дождь с недавнего времени. Не алые лужи, не отражение огромной, словно отравленной, луны. Всего лишь ливень. Выжидает немного и, расслабившись, опускает плечи, быстро лавирует в бесконечных хитросплетениях шатких двухэтажных домиков бедного квартала. Идеальное место, чтобы затеряться на пару дней, а если повезёт – то и недель. Но пора бы подыскать убежище получше. Такое, в котором можно было бы переждать всю зиму. Акира займётся этим. Позже. А пока он хочет показать кое-что… Хочет показать алые, словно окрашенные артериальной кровью, облетающие листья да неухоженные, поросшие дорожки старого парка. Акире действительно там нравится. Он хочет поделиться этим ощущением… покоя? Всё верно, Акира и сам не знает, зачем, но… Он просто хочет сделать это. Ноги сами несут его на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице. Он осторожно отпирает дверь и, толкнув её бедром – просела, зараза, – входит внутрь. Запах запустения тут же забирается в ноздри. Отдаёт пылью, мокрым бельём и отчего-то кровью. Или же кажется? Слишком привык к этому аромату, слишком часто именно он залепляет ноздри. Но сейчас Акира досадливо отмахивается от него, как от надоедливой мухи. Улыбается одним лишь уголком губ, старается не кривиться от слова "слишком", будто разом заныли все зубы, а тупая сверлящая боль таранит прямо в череп. Старается, но гримаса не сходит. Не выходит убрать её, отчаянье слишком плотно засело между рёбер и, кажется, расшатывает их, чтобы наконец-то заполучить обломок и поставить жирную точку во всём этом. Пальцы сжимают рукоять под плотной тканью, гладкие плотные перчатки скользят, Акира не обращает внимания. Глазами только на сгорбившийся силуэт у маленького поросшего паутиной окна. Силуэт в бесформенной, явно не по плечу одежде. Силуэт, не проявляющий к окружающему миру ни малейшей толики интереса. Только нет-нет взметнутся чёрные ресницы, зрачки расширятся и… на этом всё. Сжимает пальцы сильнее, ждёт конвульсивной судороги. Ждёт того, что сердце наконец-то остановится и, ухнув в желудок, заставит его упасть замертво. Подходит ближе. – Эй, Шики, я вернулся. Акира чётко знает только одно. Уяснил на подсознательном уровне, выжег на подкорках разума и каждый день повторяет, как прописную истину, как молитву, как то, во что он верит едва ли не больше, чем во всех богов вместе взятых. Не станет хуже.