Не станет хуже

Шины вышаркались, и коляска легко скользит по прелой, начавшей подгнивать листве, устлавшей все дорожки брошенного, заросшего диким кустарником парка. Осень. Акира ненавидит эту чёртову рыжую суку. Ненавидит так сильно, что с нетерпением ждёт прихода первых зимних сумерек, когда всё это алое опавшее дерьмо скроется наконец под толстым белым пластом и перестанет резать ему глаза. Не скоро ещё… Поджимает губы и, одёрнув рукава лёгкой куртки, поудобнее перехватывает ручки инвалидного кресла. Не сказать, что холодно, но пальцы подрагивают, то и дело костяшками цепляя рукоять прилаженной к спинке зачехлённой катаны. Привычка оказалась сильнее, и он не смог заставить себя вытащить Шики на улицу без оружия. Пусть даже он больше не представляет интереса. Так спокойнее. Проще. Проще иметь при себе напоминание, частичку того прежнего Иль Ре. Иль Ре, который перестал реагировать даже на поднесённую ко рту ложку, и Акира так и не смог добиться даже простейшего глотательного рефлекса. Ещё и зонд. Совсем безнадёжно. Акира из последних сил не верит, не верит и упрямо толкает каталку перед собой. Опустив глаза, замечает седые волосы среди чёрных. Слишком. Останавливается, выдыхает. Воздух тяжёлый, словно концентрированный, напоённый запахами увядания, поникшей травы и отсыревшего грунта. И первая ассоциация, закравшаяся в упрямую серую голову, это погост. Кладбище. Последний путь до свежей, зияющей чернильным провалом в этом буйстве всех оттенков алого могилы. Алое. Акира сначала боялся его, затем ненавидел. Потом впал в странную, почти наркотическую зависимость, а теперь снова ненавидит. Люто. Тяжело. Безнадёжно. И так по кругу, циклично, сменяя друг друга, как времена года. Как проклятая осень уступит белому плену, а после – мерзкой слякоти и жаре. Акира ловит себя на мысли, что не очень-то хочет дожить до следующей осени. Шины продолжают шуршать, сминая редкие высохшие листья, и они медленно ползут к центру парка, чтобы сделать круг и вернуться назад в квартиру. Юноша опасается, что слишком долгая прогулка может вымотать и без того хрупкую оболочку Шики. Хотя куда уже хуже… Куда дальше, если навязчивые, липкие, как разогретый теплом ладоней пластилин, мысли так и роятся в черепе, перебираясь с одной извилины на другую. Что, если всё одно – умрёт? Что, если Акира только затягивает? Что, если не пускает, продлевая агонию запертого в износившейся костяной клетке Иль Ре? Что, если… Вскидывается. Озирается, взмокшими ладонями вцепившись в коляску, вертит головой из стороны в сторону и смотрит. Смотрит, выискивает взглядом источник резкого сухого хруста. Ветки, бумажного пакета, хлама – не важно, чьи сухие стенки не выдержали давления тяжёлой подошвы. Не одни. Акира понимает сразу. Пригибается, обхватывая холодную рукоять катаны, неудобно выкручивает ладонь, чтобы тут же обнажить оружие, если… Выследили. Расслабился, утратил бдительность, утоп в собственных пропитанных прогорклым маслом мыслях и открылся, заметил недопустимо поздно. Подпустил, и Шики наверняка хорошенько отделал бы его за такой промах. Непременно, если бы мог. Жаль, что уже не сможет. Ветер шумит, тревожно раскачивает верхушки крон, и начинается самый настоящий листопад. Алое просто струится с неба и, в противовес стремительным, хлёстким каплям дождя, опускается медленно, кружится в вихре и то и дело мажет по лицу. Шаги. Всё ближе, за деревьями, уже не таясь, уверенно приближаясь, чеканя шаг. Две пары ног. Солнечный луч бликует на длинном лезвии, выхватывает его из заслона лохматых веток разросшегося кустарника, и Акира выдыхает, успокаивая сорвавшийся в беспорядочную чечётку пульс. Мечники. Возможно, члены какого-то клана. Возможно, сумасшедшая парочка охотников за головами. Возможно, даже люди без следа исчезнувшего Арбитро. Акира никогда об этом не задумывается. Плащи, чёрная кожа, силуэты угадываются безошибочно, стоит им только покинуть укрытие и ступить на широкую дорожку, прямо напротив, в пятидесяти метрах. Акира оценивает расстояние предельно точно. Оценивает противников, окидывает взглядом лишь мельком – так, очертание фигур и комплекции, – и, отступив назад, выдёргивает своё оружие из ножен. Своё. Свою. И будь он проклят, если чёртова железка не признала его хозяином. Будь он на месте проклят, если она не вибрирует в предвкушении свежей крови. Обходит коляску справа – нет времени откатить её в сторону, с ним явно не станут церемониться, и поэтому просто не пустить за спину. Любой ценой. И мгновением позже кажется, что ради этого он живёт. Всё ещё упорно лезет вверх, силясь выбраться из пропасти, и грызёт выпирающие из скальной породы коренья зубами, уставшими пальцами тащит ослабевшее тело вверх. И снова. Срывается. Вниз. Ещё шаг вперёд. Стойка. Лезвие опущено вниз. Ждёт. Он быстро научился не делать лишних движений, не растрачивать силы, не подвергать Шики большей опасности. Пусть даже если он сдохнет после в собственной постели, захлебнувшись пресным перетёртым супом, который Акира теперь вынужден заливать через толстую трубку. Проходит вперёд, не оборачивается, не хочет видеть сейчас безучастную бледную рожу. Не хочет думать, что ему действительно всё равно. Атака. Стандартная схема. Слева. Справа. Одновременно. Отбивает короткими рубящими, блокирует первого, уходит под руку второго, складывается почти вдвое, защищая спину, и снова крутится, удерживая их на месте. Ни метра дальше, ни метра ближе. И сердце оживает в груди, долбится как сумасшедшее, разгоняя адреналин по венам, наполняя каждую клетку азартом, чувством почти восторга, предвкушения первой крови. Ранит первым. Того, что всё ещё держится справа, смазано цепляет лацкан плаща, и катана легко вспарывает не только плотную материю, но и кожу. Каплями вниз по лезвию меча. Каплями на мощёную тропку и устлавшие её алые листья. Ноздри трепещут, улавливая запах железа, свежей пролившейся крови, и всё становится ещё быстрее, ещё ярче, словно раз – и мир вернул себе все утраченные краски, словно Акира снова может дышать полной грудью. Просто может дышать. Крутится, буквально танцует меж этих двух, и катана будто сама рисует, сталкиваясь с искрящими лезвиями. Пируэт. Блок! Блок! Атака! Не успел уйти в сторону вовремя, не успел всего на долю секунды и поэтому расплачивается сейчас – росчерком на боку. Брызги разлетаются вокруг, и, вывернувшись, Акира замечает это Алое и на лице Шики тоже. Испачкан кровью, его кровью, Акиры. И это словно врубает давно позабытый резерв. Заставляет двигаться, почти точь-в-точь повторяя движения самого Иль Ре. Скупые, чёткие, смертоносные. Поёт лезвие, черканувшее по закрытой воротом шее. Поёт, на треть погрузившись в крепкий подтянутый живот. Поёт, когда потоком хлынуло из глубокой раны и вместе с рукоятью перепачкало и ладони Акиры. Рукава, куртку, лицо. Почти всего. Всё. Покончено. Теперь можно остановиться и выдохнуть, позволить себе обернуться. Переводит дыхание, почти не замечая, как подрагивают слишком сильно сжавшие меч пальцы, и, сделав над собой усилие, возвращает его в ножны. Прямо так, не позаботившись даже обтереть об одного из наёмников. Он сможет заняться этим потом. Стаскивает куртку, вытирает подкладкой лицо и руки, выворачивает её наизнанку полностью и, прежде чем повесить на рукоять коляски, осторожно присаживается на корточки напротив, чтобы отереть подсыхающие пятна с холодной кожи. – Вот так, так лучше, верно? – шепчет, скорее, сам себе и всё никак не может подняться на ноги, словно боится упустить что-то важное, словно… Мотает головой из стороны в сторону, прогоняя невесть откуда взявшееся наваждение, и рывком встаёт. Бедро саднит. Рана кажется не совсем пустяковой, и тёмное пятно медленно расползается по ткани. Хорошо, что джинсы тёмные, – думает Акира, разворачивая кресло. Хорошо, что всё ещё живы. *** Он никак не может уснуть, ворочается в чёртовски неудобном, узком и явно предназначенном для школьника раскладном кресле. Ворочается и то и дело шипит, обтираясь о тонкое одеяло раненой ногой. Единственная кровать занята Шики. Душно, и в то же время мёрзнет. Во рту пересохло, и в то же время по спине мурашек целый рой. Состояние странное, пограничное. Мысли покоя не дают. Проклятый парк и осень. Значит, всё? Теперь придётся снова? Снова бегать, время от времени меняя убежища, снова скрываться, перебираясь из одного провинциального городка в другой? Поворачивается в сторону кровати, просто смотрит на смазанный потёмками профиль и думает, сколько ещё продержится. Сколько ещё выдержит. Сколько? Дней, недель, месяцев? Сколько ещё протянут они оба? Спустя какое-то время фокус плывёт, и уставшим глазам начинается казаться, что грудная клетка вздымается, а тихий свист, который он и вовсе принял за шум за окном, – это звук, с которым работают его лёгкие. Что за?.. Вслушивается, заранее посылая себя подальше в ебеня за начавшуюся паранойю, но ЭТО никуда не уходит, напротив – тихий, едва различимый свист переходит в хрипы. Акира вскакивает, путается в одеяле, чуть не падает и, кое-как выбравшись, в один прыжок оказывается возле кровати. Верно. Не показалось и не привиделось. Хрипит, втягивая воздух в разленившиеся, переставшие работать должным образом лёгкие. Хрипит, приоткрыв рот, и теперь, когда так близко, Акира точно слышит: ещё и стонет негромко, на одной ноте, болезненно и непрерывно. Не верит. Не может поверить и не знает, куда деться и что делать. Дрожащими пальцами находит истончившееся запястье, поднимает рукав рубашки вверх, к локтю, и слушает, как стучит чужой пульс. Всё быстрее. Шики дёргается, крупно дрожит, и хрипы, словно дыхание больного пневмонией, становятся ещё надсаднее. Паника заполняет лёгкие, сочится по венам и даже оседает слоем под веками. Акира совершенно не знает, что должен сделать. Не знает и поэтому предпринимает первое, что всплывает в его голове. Перехватив безжизненные, лежащие вдоль тела ладони, сжимает их в своих и осторожно – как только может, мать его, осторожно, – тянет вверх, постепенно усаживая Шики. Не сдержавшись, устраивается поближе, так чтобы опереть истощённое тело на себя, подбородком прямо на обтянутое футболкой плечо. И, дьявол, да, он чувствует это! Чувствует, как рваное дыхание вырывается из распахнутого рта и касается его шеи. Чувствует, как мелко дрожит заострившийся подбородок, и каким-то седьмым чувством улавливает невесомое движение век. Моргает… Акира и сам дрожит так сильно, что боится свалиться с кровати. Дрожит так, что его ладони ходуном ходят, пытаясь удержатся на выступающих рёбрах содрогающейся спины. Он облизывает пересохшие, как кусок старого мыла, губы и пробует, дьявол забери, просто пробует позвать. – Шики? Всем телом опирается, почти лежит на Акире. Хрипит, словно каждый вдох причиняет ему боль, и юноша вспоминает про мышечную атрофию и наверняка оцарапавший глотку зонд. Ему действительно должно быть больно сейчас, очень больно. – Ничего… Это ничего, правда? – шепчет Акира. Шепчет оттого, что голос внезапно сел, что ком противнее слизкого гноя засел в глотке, что он всё ещё не может поверить, и горькие злые слёзы уже собираются в уголках его глаз и оседают на ресницах. Снится? Тогда он напорется на лезвие, как только проснётся. – Шики? – пробует снова, и словно в конвульсиях подрагивающее тело дёргается, скатывается ниже, и к плечу юноши прижимается горячий, словно в немом крике распахнутый рот. Акира не выдерживает. Возможно, Акира идиот и знает это. Поднимается на неверные, абсолютно ватные ноги и, придерживая того, кто в скором времени просто обязан оклематься и отомстить ему за такое отношение, стаскивает и его на пол тоже. Держит подмышками и волоком утаскивает в ванную, где, даже не включая света, выкручивает кран с холодной на полную и, подтащив свою ношу поближе, наклоняется прямо вместе с ним. Чувствуя, как пальцы от ледяного напора сводит, пихает под него растрёпанную темноволосую голову и удерживает так до тех пор, пока хрипы не перейдут в злобное нечеловеческое шипение. И как только это происходит, как только очнувшийся словно после летаргического сна Иль Ре начинает жадно ловить губами стекающие капли, Акира ощущает, что всё – больше не осталось сил. Резервуары пусты, нет даже на самом донышке. И поэтому они оба просто валятся назад, и серая макушка врезается в твёрдую кафельную плитку. Но Акира рад, так рад этой тупой боли, что, кажется, сейчас тронется. Он так и сидит, изогнув шею и кое-как поджав под себя ногу. Так и сидит, намертво вцепившись в Шики, обхватив его поперёк груди двумя руками, пальцами вцепившись в рубашку, чтобы уж точно не упустить, чтобы наверняка. Держит и чувствует, как дрожат предплечья, держит и понимает, что Шики пытается пошевелить рукой. Стонет, и Акира втягивает голову в плечи, чтобы носом зарыться в длинные, поеденные сединой спутанные прядки. И, зажмурившись, так и остаться тут до скончания самого времени. – У… ди… Не верит. Нет, точно нет, ему послышалось, придумалось, он САМ только что это выдохнул, в конце концов. – Уйди, – повторяет ещё раз, с надрывом, хрипло, но куда более разборчиво, и Акира снова дышит. Дышит и благодарит Господа и Сатану разом. Дышит и в потёмках, не желая поднимать голову, кое-как отлепляет левую руку от груди Шики и находит его пальцы. Чуть тёплые. Но живые, дрожащие, которые он, видимо, пытается сжать в кулак. Переплетает со своими, сдавливает и теперь-то уже точно верит. Верит в то, что этот упрямый, невозможно раздражающий кусок неблагодарного дерьма здесь, в своём истерзанном, вымученном бездействием теле. Едва дышит и только вздрагивает, не в силах преодолеть мышечную атрофию. Пока не в силах, но ему уже определённо точно не станет хуже. Выбрался. Они оба выбрались.