Не станет хуже

Сходит с ума. Кажется, уже началось. Акира не знает наверняка. Сейчас, когда, кажется, он в крови даже больше, чем по уши, счёт времени перестал иметь решающее значение. Хоть какое-то значение. Какое-то что-то, какое-то зачем-то… Акира действительно не знает. Не знает, что у него осталось, помимо лезвия катаны и плаща, распоротого в нескольких местах, протёршегося, уже не такого блестящего. Не такого, как прежде. Словно, попав в корявые пальцы бывшего чемпиона "Бластер", он утратил свою магию и стал обычной тряпкой. Акира почти полностью убил его за год. Больше не пригоден для носки. И это тоже, зависнувшее на грани почти, больно. Словно раз – и ещё одна истончившаяся ниточка оборвалась и спешно исчезла. Ещё одна ниточка, на тройной узел привязанная к инвалидному креслу Иль Ре. Но Акира упрямый, Акира продолжает ждать. Продолжает даже после того, как понимает, что последние три месяца о них просто забыли. Ни матёрых убийц, ни ещё совсем зелёных наёмников – никого. Словно Шики уже считают мёртвым. Его шкура потеряла ценность. И это тоже пресловутая ниточка. Ниточка, что не спешит сматываться в далёкое никуда, а бесхребетным ужом вьётся вокруг и нашёптывает: "Не вернётся". Акира, разумеется, не верит. Конечно, нет. Он гонит себя в старый, провонявший потом и кровью спортзал с одной единственной боксёрской грушей и парой тройкой допотопных тренажёров. Спортзал, где, кажется, работает всего одна единственная юная девушка, и загоняет себя настолько, сколько нужно для того, чтобы в черепе сохранялось восхитительное "пусто". Проще. Сейчас он рад этому "проще", как никогда, и готов выложить что угодно за своё малодушие. Он не может продолжать ждать, не может открыть глаза и увидеть Шики таким. Снова. Снова. И снова. Он чувствует себя замурованным, закатанным в толщу асфальта и буквально ощущает, как на зубах скрипит твёрдое крошево. Ощущает его меловой привкус. Не дышит. Колотит грушу. Без перчаток, без тугой обмотки бинтов, без надежды. Колотит, и пот градом по спине катится. Колотит, и пульс так шкалит, что темнеет в глазах. Колотит и не может остановиться, потому что как только он это сделает, как только поймёт, что всё, внутренние ресурсы исчерпаны, ему придётся вернуться назад. В тёмную однокомнатную квартиру на самой окраине. Квартиру с невозможно маленькой кухней и скрипучей кроватью. Квартиру, в которой не живёт даже тьма. Только Акира и то, что осталось от Шики. Удар. Он понимает, что стал реже разговаривать, понимает, что перестал звать. Удар. Удар. Понимает, всё делает – всё, что должен, и ни грамма, ни толики больше. Удар. Удар. Удар. Понимает: не очнётся. Высохнет и сгниёт, деформированной спиной вжавшись в спинку кресла. Пропускает – вспышка перед глазами смазывает реальность: груша, по инерции отклонившаяся назад, всем своим немалым весом врезается в грудь. Удар… Сжимаются лёгкие. Акира сгибается в три погибели, кашляет, скатывается на колени, лбом упирается в чёртову грушу и жадно, широко распахнутым ртом глотает, впихивает в себя воздух. Пальцы дрожат, волосы отвратительно липкие, пот градом катится и щиплет веки. Акире хочется простоять так вечность. Хочется навсегда остаться в этом чёртовом, уже пожранном плесенью и паутиной подвале – только бы не назад. Не может. Физически, морально, АБСОЛЮТНО во всех смыслах не может. Но "не может" прогоняет хлёсткое "должен", и, собрав остатки того, что когда-то было им, самой сущностью, он поднимается на ноги и, шатаясь, мечтая только о том, чтобы на выходе из этого злачного места его зарезали, наконец тащится в душ – такой же вонючий и отвратительный, как маленький зал, в котором сегодня он был едва ли не единственным посетителем. Ещё пара парней свалили около часа назад, но какое ему дело? Он едва ли в состоянии замечать то, что происходит вокруг. Он едва ли вообще в состоянии делать что-либо, кроме как повторять раз за разом некогда ежевечерний ритуал самого Иль Ре. И, наверное, это и есть сама ирония. То, как Акира проводит часы, осматривая в поисках мельчайших царапин лезвие катаны. Это можно было бы назвать болезнью. Можно было бы, если бы кто-то из них действительно был болен. Акира тащится в раздевалку и, не глядя раздевшись и покидав мокрые шмотки в сумку, нашаривает полотенце в незапертом шкафчике, плетется непосредственно в душевую со склизкой, некогда жёлтой плиткой. Ему не противно. Ему совершенно не важно. И, минуя сколотое, трещинами покрытое зеркало, он мельком смотрит на своё отражение. Смотрит так, как смотрят на чужие занавески, раскачивающиеся от ветра за приоткрытым окном – совершенно без интереса, не оценивая, не рассматривая. А ещё потому, что перед глазами тут же встаёт другое тело. Высохшее, тощее до невозможной худобы и почти лишённое мышц. С большой головой и запавшими глазами, с костлявыми тонкими пальцами и, кажется, деформированной грудной клеткой. И этот проклятый образ так и виснет в воздухе, не желает покидать его головы, даже когда кран с холодной водой до упора выкручен, и ледяной поток нещадно хлещет его по голой спине и макушке. Жалеет, что следов не останется, что стекающая в сток вода – только вода, а не кровь. Акира отчаянно хочет почувствовать хоть что-то, кроме горечи на языке, кроме выжравшей его грудину безнадёги. Хочет сбежать от всего этого и бросить телесную оболочку Иль Ре гнить в одиночестве. Он больше не боится признаться себе в этом, больше не страшно от одной только закравшейся и тут же ускользнувшей мысли. Он морщится и нарочито медленно откидывает со лба мокрые прядки. Считает почти до тридцати, и только когда зубы окончательно сводит, добавляет горячей воды, тоже до упора, пока клубы пара не начнут собираться под потолком. Это ему тоже знакомо, да. Навевает воспоминания, и, чёрт возьми, сейчас Акира позволил бы отсечь себе ногу, лишь бы вернуться назад в проклятую Тошиму, в проклятую наполненную кипятком ванну, к проклятому поимевшему его против воли Шики. Живому, настоящему Шики. Шики, который никогда не спрашивал, а просто брал. Брал, когда ему вздумается, совершенно наплевав на мнение самого Акиры. Брал и совершенно не замечал всю ту прорву унижения и боли, которую пришлось вытерпеть его "маленькой вкусной жертве". Его. Кулак сжимается и медленно, осторожно на этот раз касается сбитыми казанками плитки. Вжимается в неё. Акира так отчаянно хочет его таким, хочет вернуть его назад. Хочет снова упираться в кафель ладонями и умолять, но вовсе не оставить его в покое, нет. Умолять причинить ему как можно больше той восхитительной, пряной, почти забытой боли, вкусной, насыщенной и горячей. Причинить и навсегда забыть вкус мертвечины вместе с отчаяньем, обложивший его щёки и глотку. Всё что угодно взамен. Всё. Только никто не торопится заключать сделки, только он так и остаётся один. Один – что сейчас, в размазанной паром душевой, что позже, в чётко очерченной тенями квартире. Но один ли? Акира замирает вполоборота и чувствует – шкурой, как зверь чует чьё-то присутствие. Не угрозу, не Дамоклов меч, повисший над головой, а… скорее, взгляд. Оборачивается уже полностью, ступая вперёд из-под резких, секущих струй, и, смахнув влагу с ресниц и прищурившись, видит очертание тонкой фигурки у двери. Тонкой, невысокой, девичьей, обнажённой, как и он. Нерешительно жмётся к стене, прикрыв грудь сложенными руками, и ждёт. Ждёт? Это кажется даже забавным. Забавным? Он что, всё ещё помнит, как звучит это слово? – Ну? – спрашивает скорее у размытой плитки, нежели чем у самой девушки. Не получив ответа, только пожимает плечами. Если она и предлагает ему что-то, то Акира уже невозможно далёк от всяких намёков и полутонов. Слишком привык к хозяйским замашкам того, кто не касался его уже больше года. Не касался, но тело помнит. Клеймо временем не свести. Ответа всё так и не следует, и Акира просто возвращается под душ и, потянувшись к криво прикрученной полке, наугад вытягивает какой-то флакон. Не разбирается даже – его или нет. Просто выдавливает сразу половину содержимого на ладонь и начинает мыться. Быстро и тщательно. Прикосновение к спине не становится для него неожиданностью. Он, признаться, и ждал чего-то подобного, но всем телом вздрагивает, когда мягкая узкая ладонь проходится по его лопаткам и скользит выше по позвоночнику. Тактильный голод, заткнувшийся было на время, даёт о себе знать, и Акира позволяет себе расслабиться на секунду, просто чувствовать что-то, кроме безнадёжности. Она гладит осторожно, медленно, уже двумя руками нажимает на плечи, разминая каменные забитые мышцы, и ему хочется взвыть. Опуститься на колени и выть в голос, прерываясь только для того, чтобы хлебнуть ещё воздуха. Это слишком. Слишком много для него. И слишком, нечеловечески приятно – ощущать простое прикосновение после почти полного одиночества. Закрывает глаза, расслабляется, думает уже, что договорится с совестью после, а пока можно. Пока можно просто поддаться, хоть один единственный разок почувствовать себя настоящим, не призраком, чудом сбежавшим из мёртвого города, а просто человеком. Но тонкие пальцы задевают длинный фактурный шрам, пересекающий его спину почти наискось, и наваждение словно падает. Осколками осыпается, впиваясь в незащищённую плоть. Он помнит, как получил его. Слишком хорошо помнит. Помнит, какой нечеловеческий ужас затопил всё его существо, когда он понял: может не успеть. Что может покончить со всеми своими мучениями прямо сейчас, просто промедлив пару секунд. Помнит, как подставился, позволив рассечь тугую кожу и мышцы почти до хребта, только бы лезвие не коснулось абсолютно равнодушного лица, почти полностью скрытого за отросшими прядями. Помнит и выворачивается, перехватывая дёрнувшиеся, не успевшие сбежать чужие пальцы. Акира знает, что проклят и таковым останется. Знает, что никогда не сможет уйти даже от остова Иль Ре. Акира знает… – Прости. Не смотрит ни в глаза, ни прикасается взглядом к телу. Сквозь. Только так может, только так у него теперь получается. Отбрасывает ладонь, отворачивается, смывая остатки пены, и тут же выходит, оставив девушку в душевой. Сколько раз он видел её лицо? Не важно, не помнит. *** Возвращается почти в то же время, что и всегда. Словно кто-то его тут ждёт. Словно кто-то скорчит недовольную мину, если он опоздает больше, чем обычно. Словно кому-то не всё равно. Разувается, сбивая задники кед друг о друга, и идёт прямиком на маленькую кухню. Зажигает свет и оставляет пакеты на столе. Пускай пока – он вернётся к ним после. Выдыхает. – Привет, как ты тут? Он оставил Шики на кровати – боится появления пролежней и поэтому постоянно таскает его с места на место, что, разумеется, не вызывает ровно никакой реакции. Всё легче и легче становится, кожа начинает обтягивать кости слишком явно, и Акира изо всех сил делает вид, что не замечает. Не замечает, что новые, совсем недавно купленные тряпки снова становятся велики. Акира уже не упрямый, не тот упёртый баран, который надеялся вывезти всё это на собственном горбу. Акира уже без ужаса думает о том, что смирился со всем, что как только ЭТО произойдёт, он сдохнет тут же, рядом, в ногах, как верный пёс. Он осторожно наклоняется и, перехватив поудобнее, переносит Шики назад в коляску. Усаживает и ставит ноги на подставку. – Посиди тут пока. Я должен заняться ужином. Заходит на кухню, щёлкает на кнопку сбоку самого простого, примитивного чайника и внезапно замирает, стиснув зубы. Пальцы сами сжимаются, почти с наслаждением подрагивая от болезненной судороги, пробежавшей от мизинца до большого. Выдыхает и, замахнувшись, отвешивает себе хлёсткую затрещину, которая, словно мокрая тряпка, проходится по лицу. Давай, соберись, мразь. Хочешь сдохнуть – так ляг и сдохни, а не ной, распуская слюни. Акира глубоко дышит, вбирая воздух глотками через приоткрытый рот, и, дёрнувшись, врубает древнее радио, словно реликт, зависшее над холодильником. Выкручивает ограничитель громкости на полную и под оглушающе резкие, визжащие аккорды какой-то слащавой песенки возвращается в комнату и привозит Шики на кухню, оставляя кресло аккурат так, чтобы льющееся из динамиков дерьмо терзало не только его уши. И плевать, что каталка занимает почти всё свободное место. Хуже уже не будет, верно, Шики? Решил сдохнуть, так сначала как следует помучайся перед смертью.