Бирюза

— Сильнее, — просит Мэйбл, и Диппер парой коротких рывков тянет на себя атласные ленточки корсета. Почему-то, даже сейчас её слова звучат как-то развратно. Платье в стиле рококо, арендованное у театра для особого выступления, кажется младшему аллюзией на жизнь Шатра Телепатии: прекрасное снаружи, оно пахнет пылью и нафталином, а шрамы его с изнанки обмётаны размашистым белым швом. Мэйбл долго кружит перед зеркалом, ребячески радуясь первой примерке и новому облику. — Хотела бы я жить…эдак лет двести назад и всегда носить такие платья. — Лет двести назад нас бы казнили. А ещё раньше — сожгли на костре. — У.Ты всегда всё портишь, Диппер. Зануда. — Заткнись. И выстави ногу вперёд. Мэйбл опускается на прилетевший из гримёрки по щелчку пальца засаленный пуфик. Многослойные юбки — обескровленные цветы шиповника на голубом небе — церемонно задираются вверх. Завитки на её чулках, по иронии, напоминают роспись церковных сводов. Долой их. Диппер уверен: заповеди всех священных книг писаны близорукими душой девственниками, не умеющими влезать в чужие шкуры. Диппер прикладывает губы к коленной косточке, к каждому синяку на бедре, оставленному, буквально, собственноручно последней их полночью, стягивает змеиной кожей аспидно-сияющие перчатки и перебирает поцелуями, как клавиши фортепьяно, пальцы, не единожды битые им за копание в личных вещах и сами не раз хлеставшие по щекам его. — А в будущем? — Что? — Что стало бы, родись мы в будущем? — В будущем наша магия никому не будет нужна. Понимаешь…сейчас мы на сцене — как путешественники во времени, показывающие вонючим дикарям зажигалку. А те и рады… Полагаю, в будущем нашими делами никого не удивишь.Там, где кругом одни чудеса, ничего уже не чудо. На моменте с прикушенной чуть левее выреза кожей Мэйбл снова затыкается, пустив тихое горловое «ох» полетать в полумраке пустого зрительного зала и разбиться о потолок. На двери — защёлка, на часах — двадцать три и чёрт-знает-сколько-там-ещё, но Диппер жмурясь, представляет, будто их ритуал — часть выступления и в зале аншлаг. Дипперу до смеха (и горечи) кажется, что перед тем, как в них полетят камни, части зрителей это определённо понравится. Например, вон той замужней даме, уже девять лет гуляющей налево. Тому парню в пятом ряду, который в пьяном чаду ночного клуба поимел незнакомку, а с утра не мог вспомнить, была ли она согласна, и ещё полгода боялся, что копы постучат в дверь. Или ещё кому-то в этой благопорядочной толпе. Не то чтобы Диппер их осуждает — чужие мотивы ему малоизвестны. Говоря ещё откровенней, ему плевать… О да, им понравится. Диппер не считает себя пленником плоти, но первобытная суть человека — она такова. Вот ваши любимцы — очаровательные, улыбчивые близнецы, верно поддерживающие друг друга после ранней кончины родителей и бла-бла-бла. Они будут прелюбодеять прям среди бела дня, а у вас на мгновеньице всё внутри сведёт, потому что здесь темно-голубая ложбинка уходит в вырез платья, шея белая, как лебединое крыло, направляет голову к штукатуренному небу, а хриплое дыхание срывается с губ… Потому что Глифулы пока ещё молоды и красивы. А что без души — пустяк. — Так где же наше место, брат? .. — В нигде и никогда. Мэйбл небрежно сбрасывает — океаном к ногам — лелеемое ещё недавно платье, откидывает волосы назад и скалится в ответ: — Здесь и сейчас.