Бирюза

— Я хочу его оставить — изрекает Мэйбл так, будто речь идёт о каком-то приблудившемся котёнке. До Диппера доходит не сразу, но когда это случается, он застывает, зажав между пальцами страницу книги, а потом, изогнув бровь, поднимает взгляд на сестру. Та, как ни в чём не бывало, разглядывает лампочку сквозь кубик кислотно-розового желе. — Это шутка такая? — Неа. Диппер откидывается в кресло и продолжает чтение. Нет, конечно же, шутка. Он ни в жизнь не поверит, чтоб сестрица захотела пожертвовать фигурой, своим самобытным мирком и возможностью заедать шипучками химически-вишнёвое пиво по воскресеньям. * Диппер отвешивает старшей пощёчину — не больно, но ощутимо. — Посмотри на меня, дура! Думаешь, дети — игрушка? Ты за хомяком не усмотрела, истеричка. Думаешь, усмотришь за инвалидом? А в нашей…ситуации, получаются только инвалиды, я гарантирую. Блюющие под себя глухонемые. Бабская жестокость непредсказуема, как самопальная петарда. Всё потому, что женщины слабее мужчин — никакого сексизма, голая биология — вот и норовят схватить за волосы, расцарапать лицо, ткнуть в глаза. Дипперу это знакомо — он взаимодействует с Мэйбл всю жизнь и поэтому, перво-наперво, пленит её запястья, но сестра, вместо того, чтобы взбесноваться, запрокидывает голову и заливисто хохочет. — Я просто хочу поиграть в семью. С тобой. — Если ты не заметила, мы от рождения семья. И последние лет пять играем в попытки ею не быть. Океанические глаза Мэйбл пустеют, взгляд обращается внутрь себя, куда-то в восьмилетнее детство, где она ещё была способна к милосердию: слова про хомяка были лишними, они заставили её грустить. Старшая Глифул обмякает в руках Диппера, выгибается виноградной лозой, и тот с радостью уронил бы её на пол сейчас, но пальцы лишь крепче сводятся в замок под третьим поясничным её позвонком. Он понимает, что инвалидность, в общем-то, ложь, и вероятность такого исхода не запредельна, но Мэйбл лучше об этом не знать. Всё всё равно закончится плохо, ибо они — жестокие, лживые извращенцы, которые не пожалеют об этом никогда. Мысль, что Мэй не шутит, сводит внутренности и младшему впервые становится страшно. Кухня с болезненно жёлтым светом плывёт, он ощущает коленями холодный влажноватый пол, кисти Мэйбл на плечах, с проявившимся от напряжения зимним лесом сизых вен, её язык и губы на недвижных своих. Вперившись в дырявые колготки на сбитых в их перепалке коленях сестры, он думает, что, наверно, придётся силой тащить её в абортарий или как-нибудь запугать. Он думает — есть люди, которым лучше было не рождаться, вроде того кретина, которого им пришлось зарезать в прошлом году, или вроде самих близнецов Глифул. Или их матери и отца. — Просто давай сделаем вид, что мы нормальные, Дип. Что можем быть счастливы как все. Им восемнадцать — в таком возрасте говорят, мол, всё ещё будет, но у них позади уже неисправимо много. Диппер вспоминает тошнотворно пахнущую в таком обилии кровь кретина, которую они с сестрой убирали грязными полотенцами и нет, не проводит параллелей с реалиями текущего, но всё это плюсуется к сиюминутным проблемам, и становится паршиво как-то. До среды, на которую Мэй прилежно записалась ещё до своей выходки, у Диппера осталось три дня. * — Как думаешь, каким он будет? — Больным психом, хуже нас обоих. Опуская на кофейный столик перед Диппером больничную выписку, Мэйбл саркастично и весело смеётся. — Ты что, серьёзно поверил, что я такое выкину? Я разыграла тебя. Испугался, братишка? Диппер сжимает челюсти, но, признаться, у него — камень с души. О, как он отомстит этой нервопотрошительнице потом. Впрочем, он и любит её за это. Снаружи пепельный ранний вторник холодным бисером плачет от счастья, барабанит в стекло. Мэйбл укладывает голову брата на колени и по-матерински нежно перебирает его волосы. Диппер даже не сопротивляется. — Всё хорошо, братец — улыбается Мэйбл, — хуже нас — уже никого.