Сны, что снятся в полдень

Посвящение: Покинувшим меня Знаешь, как капли воды играют во время теплых ливней в салки? Как вспучиваются чернильными облаками небеса, когда летние грозы пронизывают сверкающими молниями купол над головой? И так порой бабахает, что закладывает уши и отдается натянутыми струнами глубоко внутри, прошивая навылет. Это душа поет и ей радостно от пляски стихии вокруг, от красоты мира, что обрушилась всей бесконечностью на тебя. Слышишь, как от предвкушения чего-то необычного заходится сердце? Чувствуешь каждый вздох и выдох, и наслаждаешься тем, как свободно расправляется грудь. Ведай же — это жизнь в ее полной красе. Живи же, радуйся каждому дню, впитывай и отражай весь мир в себе, и да прибудет с тобой счастье… Перед глазами расстилался дивный благоухающий сад, светлые аллеи, украшенные изысканными мраморными статуями, уютные беседки, с живописными видами на искрящийся океан. Он сидел на высокой каменной стене, полукругом опоясывающей цветник. Часть растений плелась прямо по ней, впиваясь побегами между камнями, распуская нежные бутоны под его беззаботно болтающимися босыми ступнями ног. Почему-то не терпелось рассмотреть горизонт, но он утопал в легкой дымке синевы, от чего небо и земля словно размылись, не имея границ. Радостно. Именно этим словом он мог описать свое состояние, сидячи на приятно нагретой стене. Ласковый ветер трепал его отросшие локоны волос, иногда отрывая розовые лепестки цветущего рядом дерева, закручивая их лихим серпантином и снежным покровом укладывая на теплые желтые булыжники. Он все безуспешно пытался вспомнить, как называется это благоухающее цветом дерево, но мысли ускользали, никак не могли найти концов. Его то отвлекали нарядно одетые люди, степенно прогуливающиеся в этом шикарном саду, то дивные птицы, собирающие нектар ярких цветов, зависая прямо в воздухе и неистово работая крыльями, то накатывающаяся со стороны зазывная музыка. От нее существенно кружилась голова, порой иногда докатывая до легкой тошноты. Прохожих было много, словно целая толпа приехала на какое-то грандиозное событие — местный праздник, и расселилась где смогла. Все это отдаленно походило на дорогой популярный морской курорт. И даже дома в отдалении, возвышающиеся волшебными белоснежными замками, идеально вписывались в подобную картину всемирного благополучия. А еще его душа никак не могла успокоиться, она словно напиталась праздничного предчувствия данного места и теперь только и ждала, как и все эти медленно гуляющие перед ним люди, некоего кульминационного события. Яркие, трепещущие на ветру флажки, увешенный гирляндами, богатый портовый город, сверкающие белым и желтым камнем дома, утопающие в пестроте цветов. Где-то в отдалении бабахнула корабельная пушка, и сразу за ней восторженными криками взметнулась толпа с длинных причалов. Перед глазами неприятно поплыло, в голове отозвавшись тянущей мигренью. А ведь и действительно… праздник. Интересно, все же какой? И все бы хорошо, даже головная боль постепенно затихла, но тут некстати его желудок громко выдал нелицеприятную руладу, напомнив о себе любимом, подталкивая тем самым на новые подвиги. И ведь верно, сидячи даже на самом удобном для обзора месте, не раздобудешь еды. Есть же хотелось и, как ни странно… Очень. *** Запахи манили за собой… Что это? Ваниль? Корица? Что-то неуловимое, тонкое, но такое родное до слез. Пахло так знакомо, как в детстве, словно зашел в городскую кулинарию, и там узрел поджаристые коржики, только приготовленные, прямо сейчас вытащенные из духовки. Ей особенно нравились те, что были посыпаны тертым орехом. Как же он назывался? Как-то до банального просто, но так знакомо. Она любила обкусывать волнистые хрустящие края и ей очень не нравилось, когда кусочки ореха падали мимо рта в пыль под ногами. Но эти запахи разогретого летнего асфальта и выпечки несли за собой целый ворох забытых воспоминаний. Сколько тогда ей было? Десять? Двенадцать? Ассоциации раскручивались медленно, но приятно и волнительно. Кажется, она пошла за знакомым запахом выпечки. Нет, конечно, ей сейчас куда больше. И это знакомое длинное синее платье в мелкий белый цветочек… Ее любимое, подаренное на семнадцать лет когда-то папой. Оно так красиво облегало ее фигуру, подчеркивая стройные ноги, нежно опутывая их при легкой ходьбе игривыми невесомыми фалдами… Она провела ладонью по рукаву, жмурясь от приятных тактильных ощущений. Эти мягкие линии, изящные движения. Не зря же когда-то она занималась бальными танцами. Конечно, бросила их, как бросала многое другое, но мужчинам очень нравилось, особенно когда она с чувством отдавалась музыке, кружа на танцполе. Сейчас, скользя легкими шагами по аллее мимо бесконечных ресторанчиков, в которых веселились празднично одетые люди, она пыталась по забытому из детства запаху найти тот самый, в котором выпекались столь любимые коржики. Ей попадались навстречу разные прохожие. Некоторые гуляли парами, другие же спешили в одиночестве по своим делам. Она с интересом выцепляла взглядом среди них молодых мужчин. Но к ее изумлению почему-то ни один из них не оценил ни ее красоты, ни волшебных линий стройного тела. Что-то в этом во всем было не так… Неправильно. А еще она никак не могла вспомнить, где сняла и забыла итальянские лодочки-туфли. Они были изначально мамиными, но так подходили к этому синему платью, и вот, она в который раз выпросила их и… вновь потеряла. Это было немного странно, при чем во многом. Голова чуть кружилась, и мысли от этого путались, бегая по бесконечному кругу. Она не могла вспомнить, как нашла эти туфли в прошлый раз и как вновь потеряла в этот. А еще все эти мужчины, они совсем ее не замечали, даже когда она пыталась что-то выспросить у них, будто бы не видя ее, проходили мимо. Словно она умерла и призраком ходит среди живых. Она заглянула в один ресторанчик, боясь, что ее босой не пустят внутрь, во второй. Но видно то, что на ней нет туфель, волновало только ее. А еще она не могла найти у себя денег, впрочем это платье никогда не имело карманов. Есть же очень хотелось. А еще было что-то подозрительное в выставленной на витринах еде. Она казалась слишком прекрасной, настолько, что не воспринималась как еда, скорее чуждыми произведениями искусства. Впрочем, другие же ее ели? Она выбежала из очередного ресторанчика, потеряв им счет, и вновь почувствовала знакомый запах выпечки из детства. Он вел ее мимо всех этих красочных забегаловок вглубь тенистых аллей, маня и увлекая за собой. *** Мелодия лилась отовсюду, и это казалось весьма непонятным. Она была разной, но, сплетаясь в единое целое, совершенно не вызывала какофонии. Пение птиц, духовой оркестр вдалеке, наверное в соседнем парке, легкие зазывные мелодии бесконечных забегаловок, радостный шум народа. Все это накатывало волшебными волнами, омывало, манило за собой, периодически накрывая праздничным звуком бабахающей в отдалении пушки. Вот последнее, да, все время отдавалось неприятно где-то в затылке. Когда-то давно он уже слышал подобное, но тогда еще был совсем мелким. На зимней набережной царил пронизывающий холод, но родители его уверяли наперебой, что нужно немного подождать, а потом все небо расцветет цветами огней. Он помнил молодые лица мамы и папы, как они восторженно рассказывали о предстоящем фейерверке. И как их с матерью отец отослал в один из подъездов, что бы погреться, а потом, с криками распахнув двери, позвал: “Началось!”. Впрочем, звать не требовалось. На улице гремело так, что закладывало уши. Крики восторженной толпы, и в ночном небе, расцветающие бесконечными вспышками, осыпающиеся грозди живых разноцветных огней. Ему больше всего нравился синий и красный. Кажется, он хотел поесть, но еда в кафешках не прельщала. Может, вообще нарвать яблок в городском саду? Кажется, он видел со стены в той стороне. Он же не будет обтрясать яблони, так, сорвет пару, чтобы утолить нарастающий голод. Это же не запрещено тут? Он пробежал по живописной аллее и завернул туда, откуда почудился знакомый запах. Странно, запах цветущих яблонь сплетался с другим — уже спелых, налитых плодов. Но рвать хотя бы их не пришлось. В саду возвышался натянутый молочный навес над столами, на которых в круглых тарелках красовались спелые яблоки, тут еще была всевозможная выпечка, а также шипучий лимонад. Народу тоже сновало немало, правда от тех чопорных, разноряженных людей, попадавшихся ему ранее, эти были одеты куда проще. Кто в футболках, кто вообще в шортах, некоторые носили различную униформу обслуживающего персонала, на ногах многих красовались легкие плетеные сандалии. Да и атмосфера казалась куда менее помпезнее, словно он попал на домашнюю вечеринку к дальним знакомым родственникам в забытый сад. — Хочешь перекусить? Ты новенький? — Близстоящий взмыленный парень в размалеванной футболке с нечитабельными надписями на фоне перечеркнутого ядерного взрыва всучил ему запотевший стакан с прохладным лимонадом, а потом пригласительно кивнул на хлебосольные столы: — Возьми что хочешь. Только сильно не наедайся, а то потом работать не сможешь. Необычно жарко сегодня. Чувствуешь, как парит? День предвещает быть весьма трудным. Он не стал убеждать этого озабоченного суетой добряка, что тот ошибся, просто забрал пару яблок и посыпанный сахарной пудрой коржик. Главное перекусить и отправиться к морю. Он так давно не видел белоснежных кораблей и скучал по крикам чаек. Почему-то душа манила его неотступно именно туда, несмотря на головную боль и скрученный от голода пустой желудок. *** Перед глазами расстилался океан. Эти цвета и переливы, то, как волны накатывают с грохотом на пирс и отступают. Игра солнечных бликов на отмелях, отливающих зеленью и синевой, запах соли, ее вкус на губах, а еще ветер, нежно перебирающий пряди волос… Он огладил себе седые волосы, подставляя усталый лик ласковому бризу. Радовало то, что зубы оказались крепкими и сильными. Непонятно только, когда они вдруг такими стали. Как он помнил из последнего, что точно потерял половину. Но вот ему же не кажется, рот снова полон зубов, и они так прекрасно вгрызаются в сочную плоть налитого яблока. Кажется, он съел несколько, но на длинном пути сюда пришлось еще пару раз завернуть в сады и опять угоститься. В последнем он пил шампанское, с упоением заедая шипучие глотки сладкими сушками. Раньше такое ему было точно не по зубам, но тут сушки с маком пошли просто на ура. Однако при всем при этом через какое-то время снова хотелось есть, да еще так, что желудок просто скручивало от неприятной боли. Что не так с этим местом, и где его ботинки-прогары? Порой он задавался данными вопросами, но вид океана, его играющая синева и то, как глаза легко распознают небольшие детали то вблизи, то так далеко, неимоверно радовали. Когда-то он был моряком, ходил на кораблях в далекие плавания и даже получил звание, правда никак не мог вспомнить какое именно. Зато памятью накатывало, как он возвращался в уютный дом матери после каждого длительного рейса. Дом был стар, но крепок, пах сосновыми половицами, потрескивал ступенями. Мать всегда пекла к его прибытию черный хлеб на хмелю, щедро посыпанный тмином. Он так любил его терпкий, приятный аромат, особенно когда нарезал его толстыми ломтями. Отец пыхтел трубкой, располагаясь на террасе, и он, присаживаясь к нему, даже тут все время смотрел на океан. У него было несколько жен и четверо детей. Однако ни с одной женщиной он так и не сошелся, хотя ребятишек не забывал, поддерживал деньгами как мог. А вот возвращался всегда в родительский дом, даже после того, как стариков не стало и дом опустел… Он хотел приблизиться к пирсам и тут понял, что некоторые из них так таковыми не являются, особенно те, сияющие вдалеке, сливающиеся с игривой синевой неба, на грани восприятия глаз, начинавших слезиться от неимоверной пляски солнца по волнам. Но даже отсюда он точно разглядел, это были тонкие, словно прозрачные нити арочных мостов. Но куда же они тогда тянулись? Если перед ним расплескался до самого горизонта океан. *** Парило необычно сильно, как перед грозой. И небеса, и океан словно приплюснуло жаром, подначивая стихию разойтись на полную. Так не должно быть, так обычно здесь не бывает. Во всяком случае в этом замершем мире бесконечного праздника. — Что за мешанина сегодня? — Молодой мужчина в строгом костюме секретаря проверял длинные списки служащих, при этом отдавая предпочтение плетеным сандалиям на ногах, а не лакированным туфлям. Лопатки у него сегодня особенно чесались, неужели он все же дорос до собственных крыльев? — Это утверждаешь мне ты? — к нему подошел зевающий другой, надпись на футболке гласила на японском “Нет ядерному взрыву!”. — Парни говорят, у нас кто-то сильно подъел выпечку с яблоками. И я видел новенького, странный он, босяком ходит. — Новенький? Ты это о чем? — вклинился в их разговор третий в свободном оранжевом комбинезоне на широких лямках. — Вроде никого нового нам пока не присылали. Принятых-то некуда девать, и чего все лезут к нам? Чего хорошего в этой сумеречной зоне? Тем более в самой ее глубине. — А чего плохого? Ты вот сколько тут торчишь веков и нечего? Если так не по себе, так вперед, отращивай крылья и возносись дальше. — Тот, что в костюме секретаря, поежил плечами. Все же не показалось, неужели он скоро пойдет на повышение? Наконец-то! Этот замерший мир вечного праздника, где ничего существенного не происходило изо дня в день, изрядно бесил. — Что, лопатки чешутся? А ты быстр, не надорвись только. Думаешь, там лучше, чем здесь? Ха! — распуская на всю длину белоснежные крылья из широких прорезей броской футболки. Тот, что в костюме, задрав нос, громко фыркнул на раздражающую демонстрацию, умчался прочь. Подумаешь, торчит тут с крыльями, не от большого ума возвращаются туда, откуда пришли. — Зачем ты так, — сокрушенно покачал головой в оранжевом комбинезоне. — Да ну его, карьерист. Лучше скажи мне, как бывалый, кто будет есть наши яблоки и выпечку? Местным-то она вообще параллельна, что есть — что нет, словно красивая бесполезная вывеска. В оранжевом комбинезоне задумался, а потом, взлохматив себе потный затылок, тяжело вздохнул. Жара все же становилась невыносимой, и уже где-то начинало грохотать, показывая гнев небес. — Ангельскую еду, говоришь... Но тут, так глубоко в сумеречной зоне? Да быть того не может, чтобы кто-то, да так далеко проник. Это ж какой у него должен оказаться стимул? Я бы еще понял, если по краю, вот там, ага, этим не удивишь… — Но ты же понимаешь. Мертвым она ни к чему, а ангелы едят ее вынужденно и ограниченно, лишь бы не забыть основ… Небеса наконец-то вспучило, и на застывший праздничный мир налетела, грохоча, гроза. Ливень опрокинулся на райский сад теплыми струнами, и они, засмеявшись щедрости бога, стоя под ними, запрокинули улыбающиеся лики вверх. — Как же здорово! — кричал тот, что был в оранжевом комбинезоне, ткань непривычно намокла и липла к разгоряченному телу, неся приятную прохладу. Он пытался ладонями ловить капли, но они рикошетили, разбрызгиваясь во все стороны. — Ага, такое я вижу здесь впервые! — в ответ, пересиливая бурю, хохотал второй, ему пришлось сложить крылья, чтобы они не промокли, и теперь в свободных прорезях футболки с японскими надписями виднелась только обнаженная спина. Ливень их окатил с головы до ног и, пролетев дальше, накрыл праздничных город. Шум праздника на краткий миг затих, стихия все подмяла под себя, омывая благодатью. — Значит у нас гость? — спросил со сложенными крыльями, и второй подтвердил, поправив сползающие лямки тяжелого промокшего комбинезона. — Да, и он все еще жив. *** Она наконец-то добралась, синее платье намокло от теплого проливного дождя, но на берегу океана его подсушило немного бризом, во всяком случае фалды уже не липли к стройным ногам, а снова пузырились надутыми парусами. Вот оно… Пирс уходил далеко в океан и там, истончившись, взмывал призрачным мостом прямо ввысь. Любила ли она эту жизнь? Да. Несмотря ни на что. Она удачно вышла замуж и даже родила пару дочерей. Ее родители поддерживали во всем, а когда она рано умерла от воспаления легких, молодой и красивой, продолжили опекать своих дорогих внучек и овдовевшего зятя. Жалела ли она о чем-то тогда? Разве что немного о том, что не смогла больше побыть со своей семьей. И нет, ее уход не сломил ни детей, ни мужа. И все у них сложилось хорошо, даже у проживших до самой старости любящих ее родителей. Кажется, ее кто-то окликнул… И… Босоногий старик-моряк обернулся к тем, кто бежал к нему по длинному пирсу, в рыжем комбинезоне размахивал усиленно руками, в яркой нечитабельной футболке с перечеркнутым ядерным взрывом неизвестно откуда взявшимися крыльями. Но чего это он? О чем вдруг вспомнил и почему вдруг внезапно прекратил свой путь? Да… эту жизнь он любил больше всего. Он многое повидал, побывав в разных частях света. Многие женщины дарили ему любовь и ласку, у него было несколько жен и детей. Он старался никого не обидеть и всем помочь, жил в согласии с душой. Но главное было в другом, в том самом родительском доме, даже когда старики покинули его. Но он ни о чем не жалел. Разве что тосковал о мамином черном хлебе, выпеченном в русской печи, и бесконечных беседах с отцом. Он так по ним скучал. Эти двое незнакомцев наконец-то приблизились, и он даже узнал того, одетого в футболку, но, кажется, тогда у него точно за спиной не было крыльев. — Подожди, этот путь сейчас не для тебя! — кричал он ему, и старик вспомнил, что, кажется, этот с крыльями угостил его лимонадом. Хотя о чем это? Он никогда не любил этих сладких шипучек. Разве что мог выпить шампанское и то в охотку по великим праздникам, предпочитая что покрепче. — Почему это не для меня? — перед ними снова стояла изящная женщина в синем платье в мелкий белый цветочек. — Потому что ты еще жив и даже не помнишь настоящей своей формы, — заметил, сильно запыхавшийся, в рыжем комбинезоне. — Эта дорога только для тех, кто уже ушел из мира живых. — Но я умерла, — спокойно возразила она и, тягуче перелившись в старика, снова подтвердив свои же слова в иной форме. — Да, в глубокой старости в пустом доме своих родителей. И ни печали и ни тревог. — Нет, это твои прошлые жизни, которые ты уже прошел. Но сейчас ты проживаешь иную. И поверь, ты все еще жив… во всяком случае ты не должен находиться здесь. Вспомни кто ты есть сейчас и вернись туда, где тебя ждут. Он задумчиво оглянулся на арочных мост и, увидев там две замершие вдалеке фигуры, радостно вскрикнул: — Мама! Папа! — В голове наконец-то прояснилось, боль ушла, вот оно, что он так долго искал, что выглядывал там на нагретой стене, и что его так манило, изматывало и звало. Напоминало грохотом пушек, осыпаясь где-то там… давно отстрелявшими фейерверками, столь желанными и ожидаемыми в холодном подъезде. — Стой! — бросился вдогонку тот, что в футболке, распахнув крылья. Однако порыв ветра безжалостно отбросил его в сторону, зашвырнув в синь океана. — Погоди, тебе нельзя туда! — в рыжем комбинезоне улетел следом, как только попытался так же остановить верткого пацана. — Да как же так?! — Они вынырнули на поверхность, расстроенные и недовольные. Комбинезон одного тянул ко дну резко успокоившегося моря, а второй продолжал по водной глади хлопать как воробей-переросток намокшими, неповоротливыми крыльями. Но тут вода волшебным образом выдавила их наверх, и они оказались сидящими на ней в несуразных позах, как на натянутом полупрозрачном зеркале. — Не смогли… — хлопнули разочарованно крыльями, суша перья. — Это не наша компетенция… — отжали свободные штанины потемневшего от воды рыжего комбинезона. Им оставалось только с сожалением наблюдать, как пацан с радостью бежит по мосту в сторону замершей пары, что призывно машет ему руками. Желание свободной души ребенка, ее выбор, на который они не были в силах повлиять. Еще пара минут, и они вновь воссоединяться, те, кто еще недавно в прошлом были любящей семьей. И не будет ни забот, ни боли, только бесконечная любовь и счастье. Однако новая вспышка, словно молния той нереальной грозы, опять пронеслась, расколов напоследок половину неба. Вновь вспучились облака над головой, нависая свинцовыми недружелюбными тучами. Однако в этот раз ливень не начался. Огненный столб вырос на пути мальчишки, отсекая его от радостных родителей, еще пара мгновений и он превратился одетого в простой балахон уставшего человека. — Остановили, — выдохнул крылатый. — Все же до архангелов нам с тобой ой как далеко. — Ага… Развели в последний момент, значит не все потеряно, и у него еще остались привязанности в этой жизни. А так же то, что он обязан познать и непременно совершить, — подтвердил бескрылый в оранжевом комбинезоне. Мальчишка пропал, как и те, что ждали его на призрачном мосту. Небесный свод вновь налился манящей синевой, в которой замерли прозрачные стрелы-мосты. Кому-то они казались мерцающей волшебной дымкой от парохода, кому-то напоминали таящий след от пролетевшего самолета. — Слушай, я все спросить хотел, да повода не случалось. А почему ты не хочешь дальше возвыситься? — в футболке встал на водную гладь и, с удовольствием потянувшись, тряхнул крыльями. — Мне и здесь хорошо, когда-то давно, еще при жизни, я был садовником. А тут такие яблони, нигде на небесах лучше не сыщешь. — В комбинезоне поднялся следом, небесная синь, отражаясь в воде, слепила глаза. — А ты почему вернулся? — перстом указали куда-то себе над головой. — А я из-за здешних небес, только тут они так похожи на наши, земные. Я ж когда-то летчиком был, вот и прикипел. — Лик запрокинули вверх, жмурясь от счастья. — Ладно, пора возвращаться к своим обязанностям. — Он оттолкнулся от глади вод и, легко распахнув крылья, подхватил своего товарища за подмышки, воспарил ввысь. — Здорово. Все же стоит даже ради этого отрастить крылья! — прокричал ему радостно в комбинезоне без крыльев. Получив в ответ весьма предсказуемое: “Так что тебе не дает это сделать? А я тебе скажу — лень!” Омытый грозой город мертвых вновь наполнялся праздничной музыкой и вспышками. В нем, как в переходной зоне, в самой глубине, застряли души тех, кто так и не смог отказаться от мирских привязанностей: любимых, родственников, семьи, детей, образа жизни, вещей, домов, еды, и прочего, и прочего. Многие здесь оставались целыми семьями, разрастаясь от поколения к поколению, никуда не стремясь, не двигаясь и не перерождаясь. Забытый город вечного праздника, так похожий на прошлую жизнь, даже с неизменными синими небесами. Низшие ангелы, сделав круг над помытыми крышами, пошли на посадку, они не обращали внимания на арочные мосты. Просто души мертвых здесь так цеплялись за прошлое, что не собирались пользоваться ими. Но небеса оставляли такую возможность каждому и терпеливо ждали, когда желание этих замерших в привычном для них мире душ изменится и когда они все передут через мост, отринув отжитое ненужное прошлое. Но пока ангелов ожидала обыденная рутина. Ведь придется еще писать подробную объяснительную, куда пропала целая прорва яблок и выпечки. Потому что хоть ангельская еда и подходила живым людям, она совершенно не утоляла ни нарастающий голод, ни жажду, не облегчала страданий и боли. Понимаешь… Этот мир прекрасен и огромен, в нем столько всего непознанного вокруг. Не стремись умирать, ведь ты кому-то дорог. Ну а если одинок, значить этот “кто-то” еще не пресек твой путь. Да, бывает тяжко и порой невыносимо, кажется, что вот конец и все утонет в черноте. Просто присмотрись… Это ночное небо, видишь, тучи разошлись, открывая звездный свет. Знаешь… Если боль не отступает, значит лишь одно… Ты жив. Конец