Сны, что снятся в полдень

Не утерявшим веру посвящается Дзинь… Тонко так… На грани слуха. Вроде как послышалось краем уха. А правда или нет? Не поймешь, не уловишь, не проверишь. Да и кто даст? Яшке который день кажется, что стекло в его любимом окне с широким, уютным подоконником, на котором так классно сиживать по вечерам, читая научную фантастику, вдруг дало трещину. Он проводит шершавыми ладонями по нему, не доверяя глазам. Нет, все цело. И, распахнув его о всю мочь, выскальзывает на улицу. Путь настолько изучен, что он его может пройти с закрытыми глазами. Сначала по кровле покатой крыши, что закрывает снизу вход в дом и сенцы, а после, прогремев по ней голыми пятками, стараясь не обжечься, соскользнуть на другую, поменьше, — пристрой кочегарки. Главное кеды не забыть, а то босяком по камням не шибко побегаешь, это все же не крыша. Лето в этом году настолько жаркое и ясное, что аж в душе поет, а от кровли идет маревом жар. Ох ты ж… Яшка поднажал и на заднице скатился, как по горке, на гудроновое покрытие кочегарки. Бабка Глаша так ее и не дала убрать рабочим, когда газ в дом провели, сказала — пусть будет на всякий пожарный. Вот она и осталась, а еще старые залежи угля. Яшка после уроков биологии иногда раскалывал большие смоляные камни и, находя в них отпечатки древних папоротников, откровенно млел, осторожно пальцами повторяя изящные изгибы, словно самолично прикасался к настоящей истории. Ух, аж зубы клацнули! Класс, в этот раз получилось не порвать крепкие портки на заднице, а то бабушка Глаша ему потом этими штанами по шеям надает. А дальше еще проще. Вдоль потрескавшейся смолистой стены дома в огород, там, в тени, гора опила, что бабка из-под скотины выносит, уж быльем поросла. В нем всегда черви дождевые знатные водились: красные, верткие, не снулые. Таких только на крючок и айда рыбу промышлять, вертеться долго будут, не то что толстые и белые. Яшка, натянув кеды на босы ноги, с крыши туда и сиганул, как на перину спружинил, а с ней спрыгнул на грядки, услышав долгожданное и обыденное вдогон: — Яков! Чтоб тебя черти драли, опять не жрамши тикаешь! Уж я тебе жару задам, как домой вернешься, вот же ж неугомонный! Скоро девки появятся, а ты все как дитя малое в окно норовишь. Еще немного и мою кровлю своей задницей проломишь! Баба Глаша только на язык спора, ни разу Якова даже крапивой не огрела, хотя поводу за его короткую жизнь было хоть отбавляй. А что поделать, любимый внук, единственный. Он хохотнул про себя. Какие девки? Ему только пятнадцать этим месяцем брякнуло, бабушка уж больно приукрасила. Да через забор мотанул, пока она его на хозяйстве дома не припахала — полы мыть. Вот все, что угодно, но прибираться Яшка не любил. Тем более его уже ждали друзья-товарищи — Сенька да Валька — с другой стороны небольшой, прыгающей по камням речушки, и привольная жизнь на все жаркое лето в тихом районе на окраине маленького городишка в Предуралье. Водяные русла здесь все такие: чуть выше колена, особенно в знойные месяцы. Максимум до задницы, и то, надо найти постараться подобное уютное место. Родниковые, игривые, холоднючие настолько, что ноги и зубы сводит. Ребятня для того чтоб скупнуться, запруды строит каждый год. По весне же все ударным потоком сносит раннего паводка, вот и приходится порой как бобрам опять сызнова да сначала их клепать. Но никто не ропщет, в жар да зной одно спасение — родниковые воды рек, сбегающих с вершин Урала. Яшка бежит по улице вниз, тут хоть и не сами горы, но ровных поверхностей нет. Либо под горку, либо в горку, да и камень везде торчит. Вода из глины вымывает, и кажется, что все дороги и тропки спецом кто круглой галькой посыпал. После гроз такие потоки бывают, мелкие ребятишки тазики вытаскивают и в них, как с горки зимой, по такому потоку скатываются. Яшка то ж таким промышлял по несознательному детству, а сейчас ему и в таз не влезть, разве что большой такой — банный. Так он не укатится, у него края не гладкие снизу, не покатые. Еще пару улиц пересечь, что опоясывают холм, и вот она низина, где прохладная речка плещется. Яшка помнит, как мать ходила сюда белье полоскать, было дело. Но как водопровод провели, эта народная забава сама ушла в небытие. Так что на речке только ребятня, да кто из мужиков в свободное время рыбалкой балует. Как большинство предприятии позакрывали, так угорь с хариусом в ней вновь зарезвились. Для природы оно, конечно, краше не придумаешь. А что рабочему люду делать? Где прокорм искать? Вот так Яшкина семья и покинула его родной любимый городок. Только бабушка тут и осталась на хозяйстве, а еще семейный любимый дом, в который он каждое лето рвется, словно вся его душа здесь. Дзинь… Словно паутина лопнула, а скорее даже натянулась, но сначала ровненько так звякнула, не слышимо для человеческого уха. Но Яшка ее уловил интуитивно, даже худую грудь рукой огладил, словно смахивая остатки. Вновь показалось или нет?.. Но ему уже снизу кричит Сенька, и Валька, улюлюкая, крутит над головой снятыми кроссовками, держа их за шнурки как пропеллер. Вот оно! Самый смак. Яшка вырвался из силков душного, серого, нелюбимого огромного мегаполиса, и теперь началась его настоящая жизнь, полная приключений и радости. Целых два месяца с небольшим ярких красок и счастья, ну а потом… Он не хочет знать, что будет потом, важное то, что здесь и сейчас. Сегодня друзья его тянут на покосы, отцам обещали помочь, да и бабушке Глаше подсобить надобно. — Ты чего припозднился в этом году? — бурчит натужно Сенька. Он парень простой без претензий, основательный. Если что и спрашивает, то сразу в лоб — без подковерных игр. — Мамке нездоровилось, а отец одному ехать запретил. А как полегчало, он меня сюда закинул, даже сутки не побыл у матери родной, обратно мотанул. — Это плохо… — ворчит под нос по-деловому Валька. — А после покоса айда на речку, заводские ребята знатную плотину в этом году отстроили, даже плавать в широкой заводи можно. — А не погонят? — тряхнул белобрысой головой Яшка, вспоминая, как в прошлом году с заводским атаманом Сенька всерьез бодался. — Не, там непонятки были из-за девицы одной. — Валька только рукой махнул, мол, не грузись, не твоего сопливого ума дела. — Но можно и на наше старое место за город, там вообще народу не бывает. И Яшка набычился. Хоть и разница у них всего в пару лет, но для детства это целый не переплываемый океан. Вон, у Сеньки и девушка уже была… только не задалось как-то, разбежались. Да и за Валькой девицы с соседних улиц бегают, больно баской, как бабка Глаша его за глаза навеличивает. — Да ладно тебе, пару раз проводил, даже не целовал. А Толька уж напридумывал с три короба, мол, я его кузину практически обрюхатил. А оно мне надо? У нее свои хахали, при деньгах и машинах из города. Я ж для нее пацан-малолетка. Яшка вспомнил двоюродную сестру медноголового Анатолия из заводских, такую же яркую и рыжую девицу, как и ее брат, с россыпью конопушек по всему лицу и плечам. Лишь рот раскрыл от удивления: — А она разве школу не закончила? — Да давно, в медучилище сейчас на третий курс перешла. Почему я и говорю — а оно мне надо?.. — вывалив это, Сенька, словно подвел незримую черту неприятного разговора. Рассказал и баста. Мол, было и было. Чего трепаться попусту? И они вновь стали молча пробираться вдоль реки по извивающейся тропке в сторону широкой дороги. И почему только Валька с Сенькой с ним, никчемным, дружить решили? Непонятно совершенно. Оба старше его, оба круты до невозможности. В понимании Яшки — герои просто. Что там в кино или еще где — вот они, руку протяни, с тобой рядом. Дышат тем же воздухом и шалят порой так, что уши заворачиваются. Может потому, что дед Вальки уж который год женихаться пытается с бабушкой Глашей? Или потому, что раньше семья Валентина жила от них буквально через плетень? Это сейчас они побогаче стали, дом новый основательный прикупили за речкой, ну а в старом дед Никифор остался жить. Вот и судачат соседи, мол, от Глафиры не хочет съезжать, жениться на старости лет решил пень седой. Или… Дзинь… Ну вот опять. Яшка заоглядывался. Да что такое? Как приехал сюда, так в ушах звон стоит и в груди порой тяжесть наваливается, как кто тянет куда за душу. Но тут ветер сильный поднялся. Валька их к сараям потянул, забирая резко в сторону. — Ща налетит, давайте под навес быстрее. И хотя бежали со всей мочи, да все равно гроза их искупала с ног до головы, как в ушат мелких кутят макнула. Загромыхало, да так — в ушах уже не звенькнуло, куда там — загудело, а после во всем теле раздалось. Налетело, что только держись, ну а после опрокинуло сверху безудержным ливнем: теплым да летним. Они только успели влететь, хохоча, под навес, уже промокшие до нитки. Молодые, шальные, развеселые от летних приключений и обыденности жизни. — Ну вот, еще к обеду не подвалило, а гроза уже тут как тут, — охает Яшка, прыгая на одной ноге. Ливень его выкупал всего, даже в ухо вода залилась. И как умудрилась? Словно гроза окунула его прямиком в речку с головой. — Так июнь к концу подходит, разве не помнишь? У нас в эти дни по несколько гроз за сутки налетает. Знатно полощет, а после сразу парит, а еще молниями так сшибает, что только держись! Спасу нет, да и шаровые не редкость. А по ночам зарницы вспыхивают, словно пожарища за горизонтом полыхают, — отмахивается Сенька. — Отцы ворчать будут, что сено не успели под навесы убрать. Они-то с рассвета косят. Эт мы пузо до обеда чешем, раз каникулы наступили. — Да ладно тебе, через полчаса уже великая суш будет. Чуешь, как от земли жар поднимает, словно в топке? Не хуже, чем баня! — бурчит Валька, выливая из новомодных кроссовок воду. — Так что, как на морось дождь сойдет, так и побежим. А как припекать станет — на ходу высохнем. Ты лучше мне скажи, Яшка, решил голубятню у себя строить али нет? Подковыристый вопрос, на который Яшка даже в душе дышать боится. У Валькиного отца на той стороны реки голубятня знатная. И голуби не абы кабы, а все элитные, породистые. Яшка о подобном и мечтать не смеет. Как-то заикнулся по глупости своей и незнанию, и вот Валька, черт рогатый, запомнил, теперь словно дразнится. Ну где он подобную построит? У бабушки на огороде? Ну да, сделает пристрой над ее курятником. То-то она счастлива будет. Смехота. Да и потом… Кто за птицей ухаживать станет, пока он зимой с родаками в мегаполисе сохнет? Это ж не куры, да и петух рьяный, драчливый, точно всех голубей заклюет. Ну а там… В большом городе и не до голубятни вовсе. Яшка лишь с подобной мысли словно от дождя ледяного плечами ежит. — Да я не против… — тянет с неохотой, — да баба Глаша не разрешит. — Нечего, мы это, деда Никифора подключим! Думаешь, кто научил моего отца голубей разводить? — Однако видать Валька подобное не просто ляпнул, а уже все передумал на серьез да на несколько раз. — Он просто сейчас ворчит, мол, стар уже, а сам у нас днями торчит, все с птицей любовно курлыкает, руками нежит, изо рта поит. Сам ни раз видел. А ты, это… как школу закончишь, давай к нам, отучись на инженера и возвращайся. У нас в этом году производство реконструировать будут, под военку отдают. Так что народ вертаться назад стал, старики опять начали ворчать: снова рыбы не будет в притоках — заводские всю потравят. Им-то хорошо, они уже на пенсии, и, хотя денег немного, но с огородом, рыбалкой и охотой на жизнь хватает. “О чем это он вообще говорит?” — удивляется про себя молча Яков. Это Вальке надо идти на инженера учиться с его-то аналитическим умом. Но он только всегда глупости на подобное Яшке отвечает, да отмахивается смешком с прибаутками: мол, в писатели пойдет, будет научную фантастику клепать. А что? С него станется, порой такое рассказывать начнет, все уши развешивают и в транс гипнотический впадают. — На хороших голубей деньги нужны, — вставляет свое веское слово Сенька, знакомо влезая между ними. — Отец парочку бесплатно даст, — но Валька не унимается, словно все сам решил и за стариков, и за Яшку, планов наворотил громадье, еще чуть-чуть и сам высиживать птенцов возьмется, и точно… заикнулся даже про небольшой инкубатор. — Да и вообще, голубятню можно на участке деда построить, а не у Глафиры Степановны, все равно там огород только честным словом разделен в виде канавки. Ого, вот это песчаные замки, вот только жаль, по больше части они доживают лишь до следующего большого прилива. — Ты, главное, сам-то этого хочешь? — вновь лезет не в свое дело Сенька. — Хочу, — соглашается Яшка. А самому аж не верится, неужели и правда получится такое грандиозное дело? — Ну и хорошо, завтра и начнем. — Как завтра? — у Яшки глаза как медные блюдца округлились. — И то верно, коль решили, чего тянуть? — поддакивает Сенька на подобный радостный бред, делая его совсем фантастичным. И Якову кажется все это нереальным. Может он спит в пыльном мегаполисе и до сих пор видит счастливые сны? Не… чтобы вот так Семен с Валентином и вдруг согласился, да еще по такому эфемерному делу? Тут явно что-то не сходилось… Отчего у Яшки даже немного закружилась голова и виски заломило. Но вот ливень и правда стихает, чутка моросит, но бежать уже можно. Парни выскальзывают из-под навеса и резво забирают в гору. Еще немного, и дождь совсем перестает сыпать, а дальше и вовсе сушь стоит непроглядная. Словно гроза, только краем долины коснувшись, в гору не пошла, лениво ей стало на кручу ползти, вниз по течению реки утянулась, грозно подгромыхивая чернильно-свинцовыми тяжелыми облаками. Выбежали они на солнечную поляну, аж засмотрелись. И то, как не глянь, а чудеса. Вот тут еще идет дождь, шагнешь — а здесь его нету. Яшка рассмеялся — здорово! Стена дождя перед ним, как пыльная серая завеса, тут же пропитывает водой и так мокрую одежду. — И то ладно, сено не залило, айда бегом, пока новая не налетела! — подначивает его Сенька и, хотя строит из себя взрослого, сам не против в пятнашки с дождем поиграть. Из них троих Семен больше руками делает, чем головой мыслит. У него все расписано наперед, как у бывалого старика: школа, армия, завод, женитьба. Да и девицы на него засматриваются по серьезному. А Валентин романтик с физико-математическим уклоном до мозга костей, убитый по самое не балуй на поприще научной фантастики. Именно благодаря ему Яков обожает алгебру, да что там, все естественные науки, особенно химию с физикой. Ну а об вымышленных космических мирах и мистике это отдельный разговор, они с Валькой могут одну книжку часами перетирать да мусолить, пока на них с кулаками не обрушится скучающий Сенька. Поднимаются выше, вот уже и частные наделы пошли. Тот, что бабы Глаши, мужики давно скосили. Уж она им проставилась по-соседски славно и едой не подкачала, да и самогоном. Дед Никифор косу отбивает умело, слышно хорошо, звон далеко разносится по гористой местности. Видно снова косить после перерыва начнут. Их встречают радостно с прибаутками, засыпают издевками, но не со злости, видно вспоминают, как и сами по молодости от своих родаков сбегали шалости ради. А еще тут же спрашивают: — Есть хотите? — А то нет, бать! — кричит в ответ Валька. — Хороши работнички, еще ни один скирд не сметали, а уже похлебки выпрашивают, — поддает жару дед Никифор, но кивает отцу Сеньки молча, мол, налей, да хлеба не жалей, обслужи как следует. Дядя Леша исполняет, Сенька его копия, такой же лобастый, рукастый, крепкий. Пацаны на жратву наваливаются гуртом, ложками по алюминиевым мискам стучат только так, ржаными краюхами закусывают. Оно и понятно, на свежем воздухе все вкусно, да и тушенки в похлебку мужики втюхали от всей души, видать несколько банок. — Ну вот поели? Тогда вперед и с песней. Яшку, он самый легкий, наверх, пусть принимает, а вы, как старшие, подкидывайте ему. — Дед Никифор тут самый главный, рукастый, да и в теле пока силен, как скажет, так и будет, а еще уточняет: — Помнишь, как надо? Не забыл? — Справлюсь, — пыхтит Яшка и, пока руки работают, а душа поет, он забывает обо всем на свете. И про то, что ему с утра мерещилось, и про звон в ушах. Да и грудь отпускает — дышится легко и пьяно. Пот от жары пропитал футболку, комары, что в тени прятались от зноя, на запах разгоряченного юного тела подтянулись. Запели, закружили радостно, крови молодой, горячей надобно. А еще пауты такой как жахнет под коленкой, мало не покажется. Сразу шишка вскочит, да ни одна, а после все зудится станет и чесаться. Но Яшке работать нравится, любит он свою малую родину, души в ней не чает. Сенька с Валькой только успевают ему наверх сено пуками метать, а он быстро его распределяет, старательно, как в прошлом году учили, чтобы все не обвалить к херам на людские головы… А после, когда совсем от жары стало невмочь, старшие их милостиво отпустили на речку. Пот смыть, да и вообще отдохнуть от прилипчивого гнуса, что, с травы густым облаком поднимаясь, настырно гудит вокруг работающих мужчин. От горной воды даже покусы от комарья перестают чесаться, да и опухшие блямбы мигом спадают, словно водица живая, лечебная. — Слушай, Яшка, айда сегодня с нами в ночную коней пасти, а? — Валька раздевается быстро, наскоро сдирая с себя пропотевшую одежду, кидает смятую кучей, не то что Сенька. Тот снимает с себя все спокойно, еще и складывает стопкой аккуратно на чистой травке. Яшка с такой даже себя ущипнул, может, ему показалось. Но нет, боль реальна, более чем, так что он точно не бредит. Раньше, как бы он не дружил со старшими парнями, они никогда его за собой ни в длительные походы, ни в ночное не звали, оно и понятно. Он же мелкий по сравнению с ними, случись чего, потом перед бабушкой Глашей не отчитаются. Она ж с них живьем кожу спустит. — Ну ты ж уже подрос, — понимает его метания Валька. — Бабка не отпустит, — выдыхает Яшка обреченно, еще бы, он для нее давно городской, не деревенский, что б с другими на равных по полям, по лесам шастать. — Не вешай нос, уговорим, если что дед Никифор поможет, — подмигивает ему задорно Валька, да и Сенька подухивает, мол, ага, точно, уболтаем как пить дать. А Яшка словно без хмельного вина пьяный. Неужели счастье привалило, и лето совсем сказочным станет? Конечно, он хотел бы и на дальний кардон махнуть на осеннюю охоту, как разрешат уток бить. И на рыбалку или сплав на плотах на большую реку, а для этого надо на поезде с ребятами несколько станций проехать по местной ветке. Сколько у него там завалялось в хотелках несовершенных пунктов? И теперь кажется пора доставать этот список из накопленного загашника и реализовывать все, что только возможно, раз удача сама плывет к нему в распахнутые руки. Или ребята думают, что дед Никифор над его бабкой как волшебное средство власть имеет? Но он соглашается и сам, раздевшись до трусов, первым врезается в холодную воду. Тут река делает петлю, дно в песке — нанесло, скрыло камни, и кое-где вода ему даже по грудь доходит. И хотя на быстрине тянет нещадно, но поплескаться можно, да и к берегу куда спокойнее и потеплее. Если бы подобное пляжное место оказалось в черте города, по лету тут не пропихнутся стало бы. А так о нем знают только те, кто имеют делянки для сенокоса с этой стороны горы, заядлые грибники и ушлые охотники. Все же для городских далековато и подъезда нет никакого — только исключительно пёхом, да все по зарослям и кустам. Сенька с Валькой, врезаются следом с криками: “Лови его, городского!” Да где там, уж что-что, а Яшка в воде словно верткая рыба, фору обоим дать может, так что кроме шума, плеска и ругани ничего у старших парней не выходит. Потом долго лежат на горячем солнышке и греются после холодных родниковых вод, впитывая загорелой кожей жар камней. Тут и ветер куда сильнее, приятно обдувает, комарья вообще нет, ни один носатый не пискнет, пока их под самый вечер сызнова не накрывает опять грозой. И Сенька, стоя под старым заброшенным навесом, намекает на то, что надо куртки поплотнее взять на ночь: и комары меньше искусают и теплее куда будет. Разумно, ничего не скажешь. Да вот только, если Сенька сразу сваливает, как только они входят в черту пригорода до родного огорода, Валька, почему-то не отлипая от Яшки, топает с ним на другой берег реки. “Чего это он?” — недоумевает Яшка, выдавая сразу вслух: — Я не маленький, могу с бабушкой и сам поговорить на счет ночного выпаса. — Знаю, ты не волнуйся, вообще-то, я к деду зайти должен, он просил скотину проверить и птицу… пока литовкой на лугах машет, — находят натянутый повод, и Яшка прикусывает болтливый язык. Так как выходит, что ведет он себя сейчас точно, как обиженный малолетка, коего с его же колокольного мнения старшие упаслись не в меру. У резной калитки во двор Глафиры Степановны Валька показно тормозит. И Яшке реально кажется, что его друг не к месту громко носом втягивает воздух, как будто принюхивается к чему-то особому. Но тут бабушка на двор вышла, и ее появление словно наговор какой сняло и вернуло все в нужное нормальное русло. “И чего это он? Или проверяет, гонит бабка сегодня самогон или нет? Так она это чаще всего по вечерам или ночам забабахивает”, — раздумывает Яшка, а спросить напрямую не смеет, вдруг еще смешнее в глазах взрослого друга выглядеть станет. — Иди давай, я тебя у деда подожду. Ты, когда соберешься, стукнись в окно, вместе и пойдем сразу. Яшка даже немного затормозил. И чего это Валька вдруг пасти его начал, он же не девица, в конце концов. Или все же дела с заводским Анатолием не так гладки, как ему под хохлому тут расписывают? Вот же ж охломоны, опять ему врут. В груди как-то кольнуло с такого, и снова послушалось уже знакомое и напряженное: “Дзи-инь!” Пришлось даже ладонью в районе солнечного сплетения потереть, уж больно припекло, словно кто острым крюком туда вонзил, а после потянул за него, цепляя душу. Но тут бабка Яшку узрела к своей радости и ополчилась на полную. Погнала к умывальнику, а после за стол, да и про покос с сеном засыпала вопросами: сколько, как высушили, куда сметали, когда привезут, надо ли денег еще дать. И так по бесконечному кругу. На половину которого у Яшки и ответов-то не оказалось. Но Глафире Степановне они явно и не нужны вовсе были, просто чувствовалось, как она соскучилась по любимому внуку и как восполняет сию потерю. Так что с него стрясли практически все, и что было, и что нет, и даже то, что Валька сейчас в дедовом доме. В общем-то к этому все и шло… через десять минут довольный до нельзя Валентин восседал под боком хмурого Якова и во всю нахваливал наваристый борщ Глафиры Степановны. Однако за бабкой не заржавело, и все пошло не так сказочно, как ему хотелось. — А чего сразу с Яковом не зашел? — хлопочет вокруг дорогого гостя Баба Глаша. — Поди не чужие люди, столько годков рядом прожили. Аль забыл, как я тебе попу подтирала по малолетству? Яшка на этом месте борщом подавился, пузыри пустил, видя, как Валька ушами покраснел. Хотя, чего уж там, можно подумать ему по младенчеству зад никто не мыл и не подтирал от говна. Ага, сам взял и всему научился. Собственной персоной. Но бабка на их стыдливые переглядки меж собой даже внимания не обратила. Яшка же про себя взвыл, сейчас начнется, еще вспомнит, как оба в постель пруденили. А что? Что было — то было, увы, не отнять. Однако она, слава Богу, пошла иным путем: — Ты в следующий раз сразу ко мне беги, тем более птицу я уже покормила, да и за скотиной исправно приглядываю у Никифора, когда его поутру нет. Соседи все же, чего уж там. Так что козы еще на рассвете подоены и с пастухами ушли, так ему и передай. Молоко в больших бидонах в холодной, когда с покоса придет, путь сам дальше с ним рулит. Что переработает, что продаст, все ж неплохая денежка выходит. Сейчас к нам по лету полно туристов на базы приезжает. Так что пришлый народ хорошо берет. А так, когда он мне подмогнет, когда я ему… так и живем. — Да как-то неудобно, баб Глаша… — тянет Валька стыдливо и Яшка понимает, что он и сам не рад, каким Макаром попал с ним за стол. Тогда с чего раньше Валька столь счастьем горел, ведь явно не из-за тарелки наваристого борща? — Тю? Да с чего? — развеселилась баба Глаша, даже помолодела, хохоча. — Я своего Федю давно оплакала, да и он свою Марусю. А что по молодости случилось промеж нами, так давно это было. Никто над нами свечу не держал, да и никого мы из любимых не предавали. Вот и судачат люди, так на то она и деревня. Мы всего-то лет как пять в городскую черту вошли, автобусы у нас пустили, остановки поставили, все чередом. А так до этого все и варились в общей каше… После же еще и пришикнула с недовольством: “Ешьте, ешьте… чего над горячими тарелками застыли?” Однако борщ уже не казался таким вкусным, хотя Яков по привычке вылавливал из него большие куски мяса. Вот всю эту траву, что плавала там между ними, он терпеть не мог. Разве что жижку сцедит, да после картоху повытаскивает. — Не ковыряйся, а ешь, пока рот свеж! — прилетело ему тут же по спине свернутым полотенцем, не больно, легонько, мол, не балуй по молодости с едой, пока все зубы целы. — Изнеженные вы, совсем не знаете, как после войны жилось, горя не хлебали, вот и озорничаете. Бабка еще немного поворчала, пока Валька не заговорил про ночное. И, как ни странно, Глафира Степановна срезу одобрила самостоятельный поход внука, правда обязала Вальку приглядывать за ним неустанно. А еще свежих яиц им дала с собой целое плетенное лукошко, с заветом: "На костре для всей ватаги сварите". С одной стороны Яков оказался рад до беспамятства — отпустили. С другой, поедом грызла досада, что за него разрулили всю ситуацию, а не он сам, как хотел. *** От бабы Глаши выпали уже по светлым сумеркам и потопали с лукошком, полным желто-оранжевых яиц, в сторону верховья. Да что там, в июне ночи практически белые, небо долго светится, и все видать на версты вокруг. Травы спелые луговые, цветами усыпаны, табун, что им довели пасти, во всю в долине резвился. Кони умные, от людей и сами не отходят, чешутся от гнуса об кусты, только остается разжечь костер пожарче от комарья, да байки травить всю ночь напролет. И тут свой заводила, дядька Фома. Хоть и по возрасту еще молод, но внешне дед совсем, как лунь седой. Да его никогда стариком никто и не кличет, только дядькой, и потом, какой из него старец? Телом силен не по годам, да и умом Бог не обидел. И то верно, бабы над ним угорают — все в детство играется с конями, как кобылам с юности хвосты крутил, так и крутит, а еще пацанов байками по ночам развлекает. А что поделать? Пока у них конный завод процветал, так он при деле был, а как все позакрывалось в перестройку, многих лошадей продали, а коих, как неликвид, вообще на колбасу пустили. “Да разве их можно, родимых, на колбасу? Такую красоту, а? Это ж как крылья выломать у лебедя живьем, а потом удивляться: и чего он теперича не летает?!” — возмущался дядя Фома каждый раз, когда заходил разговор о его нелегком прошлом. Это уже куда позже появился новомодный предприниматель опосля перестройки. Каких лошадей перекупил — спас от ножа, каких по крупицам собирал, разбросанных по хозяйствам. Вот и предложил Фоме работу, так сказать, по его профилю, и он уцепился за нее, родимую, железным хватом аж до скрипа, прямо зубами. Когда Валька с Сенькой притащили к весело потрескивающему костру Яшку, в угли уже картохи закатили по второму кругу, а костер чуть сместили в бок, чтобы не спалить в нем ценные клубни. Им досталось всего по одной от первой партии, голодные рты все смяли в едином порыве. Но дядька Фома молодняком управлял умело, коих отправил за водой к реке к новой партии чая, а кого поглядеть, почему кони у леса беспокоиться стали. Сам же за яйца поблагодарил, вытащил из большого холщового мешка еще один широкий котелок, поставил над костром варить, заливая поднесенной водой и посыпав их щедро солью, дабы не потрескались. А что? С ними да с картошкой куда сытнее выходит. — Пес там Свиридовых бродит, — прибежали от леса кто-то из молодняка. — Ну и чего? Кони на него обычно внимания не обращают, — бурчит под нос дядька Фома, проверяя наличие рассыпного чая в початой пачке. То, как он пахнет бергамотом, даже Яшин нос учуял, несмотря на костер, вкусно и свежо. Ему заходит. — Так пес за ноги их кусает, играть хочет. А лошади его гоняют, вот и шумно, — объясняет быстро один из прибежавших пацанов, незнакомый Якову, с щербатой задорной улыбкой, что вспыхивает белизной от всполохов костра. — Гоните его к шеям, молодой еще, а борзой не в меру, — командует умудренный вожак собственной человеческой стае. А когда все возвращаются и притихают, под звон комаров начинается самое захватывающее действо. Тут вокруг яркого кострища, как в святом храме, своя уютная атмосфера, и то верно, огонь начинает полыхать высоко, словно тянется к ночному небу. И время тянется странно, словно замирает в предчувствии. Теперь главное задать правильный вопрос, и тут как повезет: будет история с небылицами или дядя Фома вместе с Валькой сядут на конек научной фантастики. Но и то, и другое интересно до жути. Хотя первый вопрос всегда предсказуем: — Дядь Фом, а тут волки водятся? — опять этот щербатый. И почему его Яшка не помнит? — Бывало заходят с севера. Но вообще последнее лет десять не видел, большинство перебили. Народу по округе селится много стало. А где человек обжился — ни волку, ни медведю, ни рыси, ни росомахе — нет места. — А оборотни? — поддакивает другой. И все понимают вот оно — то самое-самое, потому как разгораются неподдельным огнем интереса, отражаясь в живом пламени костра глаза дяди Фомы. — Перевертыши? А чего им не быть… — Чем же одни между собой отличаются? — засыпает вопросами молодняк. А дядя Фома отвечает, дотошно, по мелочам, закапываясь по самые уши во все мировые мифологии, какие только можно. Пока Валька не забрасывает немного иное, совсем отличное от предыдущей линии разговора, как говорится, на живца: — Говорят, оборотни приходят к нам из параллельных миров… И дядя Фома с усмешкой тут же подхватывает: — Да, есть и такая точка зрения… И бигфуты, которые йети, и вампиры, и русалки, и прочие… мифические существа. И еще эти… как их там? О — ксеноморфы! Но Валька не дает уйти ему в эту сторону вслед за мифическими созданиями, пытаясь увлечь понятием параллельных миров. Хотя кто-то спрашивает уже про бигфутов, а кто про русалок с вампирами, кто же вспоминает чужих и хищника из одноименных фильмов. Дядя Фома с такого усиленного внимания счастливо кряхтит, а после, впиваясь нечитаемым взглядом в Валентина, сидящего от него через костер, хитро суживает глаза до пронзительных щелей. — Все кричат, что там, в параллельных мирах, чудища да иные живут. А вот мне кажется, все это брехня, как раз подобные измышления сказки да небыли. Люди там такие же, как мы. Сам посуди, разница между мирами в секунды, они бредут друг за другом, каждый упираясь мордой в хвост предыдущему соседу, как голодная стая волков по бесконечному кругу. Да что там, доли секунд… — Дядя Фома загадочно осматривает притихших вокруг пострелят. — Раз! — щелкает он умело пальцами. — И вот он новый мир? Что изменилось? Да практически ничего! Такие же люди, тот же костер и все вокруг, даже кони все те же. Ну, может, у кого челка стала на другой бок или веснушек с родимыми пятнами прибавилось, а у коих они и вовсе пропали. Кто их считал? И вот вопрос? Все здесь, что вокруг костра собрались из одного мира? А может, кто уже провалился из соседнего, даже этого не заметив? Ого! Аж мороз по коже прошел… Все заглядывались друг на друга, заозирались, словно проверяя “Свой ли рядом али чужой?”, пытаясь вспомнить у кого, где были родимые пятна. Дядя Фома с такого шалости задорно смеется, но при этом продолжает прошивать нечитабельным взором Валентина и Семена и вместе с ними в довесок совсем притихшего Якова. А после, отпустив всю их троицу, отведя от них тяжелый взор, задумчиво итог подводит: — А что время сейчас самое то. Гроз полным-полно, в воздухе энергии хоть отбавляй, шаровые молнии так и лётают. Сегодня парочку самолично видел, вон над тем холмом. Да и Урал рядом, по нему столько энергетических потоков пролегает, что только держись — вам и не снилось. Вышибет и не заметишь. Тут можно провалиться от одного только чиха в чужой мир. Да и на знатный костер по ночам кого только не приносит. И тут же с подобных жутких слов из леса мужик показался, белея головой. При свете выплывшей из-за кромки облаков блеклой луны она отсвечивала каким-то нереальным оттенком. Пацаны так и вовсе припухли, и, пока ночной странник не подошел совсем близко и не высветился в лучах играющего костра, молчали. Сидели как сычи, рот закрыв, глаза выпучив. — Доброй ночи честной компании! Огоньку не дадите? Голос многим показался знакомым, и Валька, громко выдохнув, выдал вслух: — Это ж старик Свиридов, видно пса своего потерял! Как же ж всех попустило, повеселели, зачирикали меж собой, шутками обсыпая, словно игривые воробьи на жердочке. Да что там, с жутких рассказов дяди Фомы у всех чуть ли не групповой понос прорезался. Вот реально, еще немного и все бы кусты в округе с неподдельного страха уделали. Пока дядя Фома угощался сигареткой Свиридова, и они курили чуть в стороне, перетирая меж собой, кто-то попытался сбежавшего пса найти. Да где там — как в воду канул. — Бесполезная собака, — кивает курчавой головой, выбеленной непростыми годами длинной жизни, старик Свиридов, — взяли породистого, а выходит дворняга куда умнее. Чуть не каждую ночь ищу, и как умудряется сбежать со двора — ума не приложу, а на цепь его садить бабка не дает, мал еще. Вот и маюсь. Кто-то, смеясь, намекает про параллельные миры, что, мол, в них все дело. А что? В одном есть забор, а в другом может калитка, открытая в нем, и вот, вуаля, пес, прыгая по мирам, умело сбегает в ночь, водя за нос хозяев. Выходит весьма вероятно. Фома прицыкивает на них: “Коней мне не пугайте! Разгалделись!”. А после, когда старик Свиридов уходит прочь, кто-то меняет суть разговора на иное, вспоминая северные легенды о золотой бабе. И все успокаиваются. Хотя, что там Урал-то, вот он рядом — рукой подать. Это снова заводит, чешет нервы, но в то же время убаюкивает — не совсем здесь перед самым любопытным носом. Дзы-ынь… Снова раздается неведомый звук в голове у Яшки, он опять растирает себе занывшую грудь, и Сенька, спохватывась, спрашивает: — Замерз? — притягивая его к себе и накрывая общей большой курткой, явно позаимствованной у отца. — Можешь подремать, если хочешь. С непривычки всегда так. И хоть интересно, но спать ночью хочется до жути. Да какое подремать? Ведь слушать рассказы дяди Фомы так интересно, и вроде как о многом он и сам читал. Но тут еще смотря кто рассказчик, и в дяде Фоме явно умер артист большой сцены. Он не просто говорит, нет, настолько образно, да еще и руками порой помогает, словно вылепляет в живую образы. Что все сразу понятно, какие у “Золотой бабы” могут быть груди и бедра, да и вообще, буквально легенда начинает на глазах дышать с тобой общим воздухом, смотреть на тебя в ответ, приобретая совершенно новый смысл. Но жар от костра и тепло от Сеньки делают свое пагубное дело, и Яшка к своему стыду засыпает у него на руках… а ведь реально думал всю ночь бодрствовать, как и все остальные, но где там. Очнулся он совсем по утру, многие парни уже по домам разбежались. Остались только незаменимые помощники дяди Фомы, пацаны с окраины из заречья, да их троица. Яшка сморгнул. Показалось? Но нет, Валька сидел теперь за прогоревшим костром плечом к плечу дяди Фомы и палочкой что-то рисовал по влажному песку прямо у его ног. — М-м-м… интересная теория, а вот с формулами ты накрутил сверх меры. Перемудрил в общем. Не все и всегда решает математика с физикой, есть куда посильнее фактор. — Какой? — переспрашивает тихо Валька словно по секрету, и дядя Фома ему серьезно отвечает: — Как какой? Сам человек. Но как только они осознают, что Яков проснулся, разговор быстро сворачивается. И то верно, до дома пора. Бабка Глаша уж точно икры наметала, солить можно бочками, да в сельпо местное сдавать на продажу. Дядя Фома еще раз благодарит Якова за свежие яйца, а тот ни одного вареного так и не съел, все проспал на свете. А когда пацаны уходят, он долго и задумчиво смотрит им вслед… *** В этот раз за ним увязывается Семен и Яшка уже не ропщет. Надо им в странные игры баловаться, пусть, главное, что б сильно не надоедали. Рань такая, а бабки и след простыл. — Ты иди в дом, а я тут покурю, — устраиваются прямо в распахнутой калитке, прикатывая удобное полено, устанавливая его на попа. Словно некую границу охранять собрался. — Э-э-э? — тянет Яков, а в голове так и крутится спросить, мол, как ты уже куришь, ну и какой на этот раз отмазон придумаешь? — Мне с твоей бабкой переговорить надо. Седня у Вальки ближе к вечеру сбор: шашлык будет, дискач и девочки. Так, небольшая веселуха: посидим, поболтаем. Может и тебя отпустят с нами, — тянет Сенька неуверенно, закуривает умело. — Ты Вальке не говори, что я смолю, он за здоровый образ жизни. Начнет мне нудные лекции читать, как пить дать. Мол, капля никотина убивает лошадь, проходили уже, старо как мир. Кто эту несчастную кобылу, сдохшую от сигарет, видел? Я вот лично — нет. Но в голове у Яшки вертится совсем иное: “Да с каких вдруг щей вечеринка?” Как и повод сразу выдают весьма увесистый, видно немой вопрос был явно написан на его недоуменном лике: — Ты разве не знаешь? У Вальки старший брат Валера из армии вернулся, вот и решили погудеть. Ты его, что ли, на покосах не видел? И Яшке совестно, там столько мужиков было разных возрастов и мастей. Разве он всех упомнит? Вот то, что тушенка вкусная была — это да. Хлеб ржаной душистый. И сено столь сладко пахло, а еще забавные пятнашки на поляне с дождем. Но вот лица тех, кого толком не знаешь или вообще забыл — нет. Тем более старшего брата Вальки Яшка помнил не сильно хорошо, а вернее еще прыщавым тощим подростком. Сколько ему тогда лет было? А сколько Яшке самому? Яков пытается в голове сосчитать, но у него ни черта не выходит. Единственное он понимает — покажи ему кто в толпе Валькиного старшего брата Валеру, и он теперь его не отличит от других молодых мужчин. — Ну вот, практически уже все сено убрали, грозы к концу подходят. Сейчас просушится в скирдах под навесами и вывозить начнут. Поэтому старшие отмашку и дали — мол, если хотите — мы не против, гудите хоть всю ночь напропалую, только не сильно барагозьте. Или не желаешь пойти? Ха! Яков-то и не хочет, когда тут дверь щедро приоткрывают во взрослую жизнь! — Учти, спиртное тебе никто не нальет, да и с девчонками сосаться не дадут по углам — мал еще. Так под быстряк попрыгать, вкусняшек пожрать… Песни под гитару послушать, когда все подустанут от шума и дискотеки. И не более того. Да какие девчонки? Яков об этом и не думает, вот заладили то бабка вначале, то теперь Сенька. Но вот все остальное особенно последний пункт с гитарой очень даже привлекает. Яшка пытался научится играть на ней собственными силами, даже книжку-самоучитель тайно купил, а после искал в мегаполисе учебные курсы. Вопрос только в том, разрешит ли ему приобщится к музыке слишком правильный отец или нет. Для его сурового папки что треньканье на гитаре, что мазюкать по холсту — все едино — баловство. Мол, денег это не принесет по жизни больших, а значит, не стоит ни Яшкиного времени, ни сил, ни вложений. И он согласно мотает белобрысой головой. Конечно Яков хочет, если конечно его отпустят. — Ладно, иди… — затягиваясь на полную, легонько подтолкнули в калитку, мол, нечего с ним торчать тут и запахом курева травить себя. Яшка и потопал к дому. Сначала на кухню, умылся, зубы почистил, даже в пристрой бани сползал, лениво ополоснулся. Хорошо, что бабушке водопровод провели и канализацию пару лет назад. А то до этого в бидонах на мотороллере с колонки или с речки возили, поднимаясь повыше по тропам и подъездными путями к чистым верховьям. Да и в туалет приходилось в огород ходить, холодный, деревянный, а по осени мужикам всегда вычищать выгребную яму под ним. А теперь все чин-чинарам: и туалет теплый в пристрое бани, да и вода, как помоешься, вся быстро уходит, одно удовольствие. А еще газ и колонка. Можно баню и не топить совсем, так, душ горячий принять в предбаннике, но бабушка привыкла по-старому, по-иному. Когда прихватил из холодильника бутерброд с любительской колбасой и прошел к себе наверх, вытирая на ходу волосы вафельным полотенцем, мельком глянул в окно. И аж бутерброд, что нес зажатым во рту, чуть на пол не выронил, ладно хоть не подавился тем, что уже успел откусить. Ха, они еще ему макароны на уши вешают?! И, смотря, как Сенька дружественно раскуривает уже незнамо какую сигарету совместно с подошедшим к нему медноголовым Анатолием из заводских, застыл. Если все же они теперь друзья… Так чего тогда парни вокруг него круги нарезают? Словно девственность берегут невинной девицы. Да с какого рожна?! Но тут бабушка Глаша с полными сумками из-за угла появилась, Анатолий заведомо срулил, а Семен, потушив окурок, втоптав его основательно в глину, стал ее поджидать. Пока Яшка отворачивался: вешал влажное полотенце на изогнутую дугой спинку деревянного стула да дожевывал надкусанный бутерброд, у калитки уже никого не стало. Было слышно, как бабушка весело подпевает снизу, занося увесистые сумки в дом, хлопает входной дверью, а чуть позже холодильником и погребом, а после выходит через другую, заднюю, в сад. Яшка выбежал из своей комнаты, сунулся в небольшую бабкину спальню, и увидел, как она, прихватив с собой глубокую миску, полную зерна, важно шествует через весь огород в направление курятника, пристроенному куда позже к хлеву. И все ничего, но сбоку от нее замаячил задумчивый дед Никифор. Дзы-ы-ы-нь… Снова звякнуло в ушах, и потянуло туда вниз. Он только заглянул в свою комнату и ему вновь показалось, что на его любимом окне появилась трещина. Яшка сглотнул, сморгнул… Но нет… это лишь тень на стекле от веток качающегося перед домом тополя. А после он и сам не понял, как оказался внизу, чуть не по-пластунски проползая по тени яблонь и вишен в ту сторону, где за пышной иргой застыли, болтая о чем-то своем, задумчивые старики. — Ты б не мешал им… — раздалось с боку из глухой тени сарая. У Яшки сердце в пятки ушло, зато в груди словно схлынуло, болеть перестало, да и звон пропал в ушах. — Что? — повернул он голову на голос и даже не удивился задумчивому Валентину. — То, что слышал, — потянули его с колен за руку в непроходимую тень. — Знаешь, при определенных обстоятельствах мы бы могли стать братьями по крови, если, конечно, вообще бы родились. Но так уж вышло у них вкривь да вкось в далеком прошлом. Любили они друг друга с великой страстью, а после, поругавшись, так и не смогли простить. Мой дед женился на другой — моей бабушке Марусе, а Глафиру Степановну взял за себя его давнишний друг Федор Кузьмич. Но мы все же с тобой и правда не чужие. Твой дядька Саша и мне дядька. И когда Яков совсем глаза округлил, слушая про старшего брата своего отца, его совсем добили: — Глафира Степановна тяжела уже была, когда выходила за муж за Федора Кузьмича. Об этом весь наш околоток в курсе, вот и судачат. А наши деды до самой смерти твоего сердиты друг на друга были. Но, как видишь, курносая с косой всех примерила. Так что, не мешай им… не стоит, хоть на старости лет, а все же нашли общий язык. “Ага, — подумалось Яшке. — Когда уже делить нечего и вся жизнь практически прожита. Действительно, чего саблями махать по-пустому?” Теперь хотя бы стало понятно, почему его отец не любит говорить о своем старшем брате. Да и последний не вписывается в их семью никак, все во флоте по морям рассекает: ни семьи, ни жены, ни детей. Как волк морской неприкаянный по жизни. Впрочем, отец Якова и деда Никифора на дух не переносит. Еще бы, коль тот оказывается не сославшийся хахаль матери. Со стороны ирги послышался задорный смех бабушки Глафиры и ему вторило глухое уханье деда Никифора. А действительно? Чего им сейчас делить, любимых похоронили, детей подняли, у тех уже свои пошли… И, если честно, хорошо если бы они действительно нашили общий язык. Да и не так они и стары: оба в силе, еще куда с добром. Это ребятне они кажутся древними старцами, так детям все дедами видятся, кто старше тридцатника. — Ну что, готов ко мне на вечеринку? — переключили внимание Якова на себя. — Так вроде рано еще? Разве нет? — Ничего, — ухватив за худое запястье, потащили от воркующих стариков подальше за собой прямо по зарослям кустов. — Приготовить поможешь, аль если надо подсобить! Даже толком переодеться не дали, как был Яшка в спортивных штанах и в простецкой футболке, так за собой и утащили на другую строну реки. Ладно хоть он сандалии нацепил, когда в сад за бабушкой прошмыгнул, а так, наверное, босяком бы увели. И никак иначе. А тут уже все шумело. Столы прямо на улице ставили под наскоро натянутым навесом, из расчета — а вдруг дождь, многочисленные девушки нарезали салаты под чутким руководством неугомонной Светланы, матери Вальки. Парни собирали в углу световую установку, видно к дискотеке решили подойти по первому разряду. Кто уже выспрашивал о сплаве на плотах, кто об охоте на утку. Ну а дядя Серега, отец Вальки, проверял, что натаскала молодежь из спиртного, и, если надо что, по-быстрому прикупить. Их сразу взяли в оборот, послали в местное сельпо за колбасой, чипсами и зеленым горошком. Также повелели соки взять разные, всучив в зубы кучу денег. Они и почапали, а что делать? И уже по дороге наткнулись на ругающихся Сеньку с Толькой. “Странно”, — вновь подумалось Яшке, ведь недавно сигареты курили на пару, а тут опять. — Отвянь! — Семен их как заметил, так от Анатолия мотнул, жмахнув по его плечу мощным своим. — Я ж тебе уже говорил, мне твоя сестра на хер не сдалась! Ищи дурака в другом месте, не я ее обрюхатил, так и знай. — Что опять? — понятливо спрашивает Валька, когда Сенька пристраивается с боку от Яшки. — Ага, а вас что, за горошком и чипсами, что ль, послали? — поддакивают со знанием дела. — Ну да, а еще за колбасой и соками, — усмехнулись криво в ответ. — Ого, что-то новое… колбаса, говоришь, с соками, так я подмогну! — браво поигрывая мышцами и веселя Якова. — Паяц, — смеется Валька, — а все твоя безмерная тяга к дамскому полу! — Да не трахал я ее, честно слово. Так пару раз по пьяни до дома проводил на ночь глядя из центра города, пожалел ее, ведь совсем в зюзю была и… Все, приплыли. Она уже напридумывала с целый короб, а главное, брату растрепала. А тот дурак — поверил! — Меня можешь не заверять, я тебя и так знаю прекрасно. Главное теперь Анатолия в этом убедить. — Ы-ы-ых, — взывал с непрухи Сенька, даже русые, отросшие волосы колом руками поставил, чем стал походить на безумного панка. — Вот ведь, и как их от себя теперь отвязать? Понятия не имею. С кем уж она в городе куролесила, я не ведаю, и видно ее брат тоже не в курсе. Валька ж с такого громко заржал, они уже подходил к местному продуктовому магазину с кривоватой вывеской, давно выцветшей из синей в серо-голубую, “Сельпо”. — Просто признай — подобные ошибки жизнь не терпит, да и не прощает. “И вот к чему это? — Яшка головой мотнул, глядя то на веселящегося одного, то на хмурого другого. — Так было или нет?” Этот интригующий вопрос застрял у него в голове напрочь. И даже, когда уже, все купив, перли в горку, обвешавшись пакетами, не исчезал, елозил по замкнутому кругу. Нет или все же… да? Хотя, как раз Сенька вообще, кажется, не заморачивался особо на этот счет. Он тащил на плечах целых два короба с соками, и ничего, не крякнул даже, а вот они с Валькой на пару запыхались. Пока их троица ползала за продуктами, столы уже практически накрыли, по округе слышалась убойная попсовая музыка, все пространство извивалось в цветовых вспышках налаженной аппаратуры. За установкой торчал худой пацан с выкуренной на половину папиросой, зажатой в зубах, и под крики девчонок что-то увлеченно наигрывал на электронном пианино. В общим-то, местного разлива, судя по разухабистым татухам и обесцвеченным волосам, стоящим дыбом, вполне себе популярный ди-джей. — Ух ты ж, все-таки твой Валера кореша своего приволок из города. Знатная выйдет движуха! — Сенька, подмигнув игриво Вальке, прикинул куда свалить с себя соки. Правда к нему тут же сердобольные мужики подскочили, благодарно освобождая от тяжелого, но столь необходимого груза. Жажда, видно, мучила многих в этот душный вечер, так как часть вскрытых коробок с соками тут же перекачивали на столы, остальную же сгрудили ближе к резному, высокому крыльцу дома. Валеру он действительно не узнал, даже когда Сенька в упор указал на него в толпе молодых мужиков. Яшка, сморгнув, тут же потерял того из виду, даже особо не рассмотрев толком. Девиц собралось много, но на него никто из них и не глянул. Оно и понятно, он для них пустое, сопливое место, недоросль-дрыщ. Чего на него смотреть? Когда тут такие мужские бравые экземпляры гордыми петухами расхаживают, один круче другого! На их фоне не только Яшка проигрывал на корню, но и Валька с Сенькой смотрелись куда бледно. Еще бы, кто на модняцких машинах прикатил, кто на лощенных мотоциклах. И чего их послали только за провизией, если тут есть те, кто на колесах? Но видно решили задействовать молодняк на полную, раз они лишними притулились к их великому взрослому собранию. А то, что их троица не вписывается в компанию даже близко, стало сразу понятно, как начались медляки. — Может я домой пойду? — Яшка оказался в углу стола зажатым между воткнутым туда же Валькой и развалившимся привольно Сенькой. И, главное, у самого глухого забора, что нависал сразу за спиной и с боку подпирающей его стеной бревенчатого дома, обсаженного колючим уже во всю цветущим шиповником. И кто только придумал эту колючку под окнами сажать? Ну да, красиво и пахнет так, аж голова идет кругом. Яков отодвинулся подальше от шипастых пышных ветвей, усыпанных алыми цветами, как смог. Хрен сбежишь, только разве что через забор сигануть или прямо через стол перемахнуть к танцующим людям. Можно, конечно, нырнуть под скатерть и проползти понизу между ногами, но будет подобное выглядеть слишком по-детски. — Да ладно тебе, не грузись, щас гитару притащат. Видишь, Валера уже отмежевался от большей части с дружками, через несколько минут к нам пригребет. — Сенька не сдвинулся и на сантиметр, наоборот, откинулся еще сильнее назад, вообще отрезая возможность протиснуться между его широкой спиной и высоченным забором. Яшке так и хотелось выдать в голос — брехня все это. Зачем им с гитарой переть к ним в темный угол? Где хрен толком не развернешься. Но действительно взрослые парни, поболтав и покурив у калитки в стороне от всех, прихватив музыкальный инструмент, двинули к ним сюда. Хотя по идее куда проще в тишь за дом уйти и там обосноваться в саду отдельной группой, подальше от криков толпы и призывных выкриков ди-джея. Так что расположились они как раз напротив них, эх, словно как медом тут все кругом обмазано, и снова… Дзинь… Яков кудлатой головой тряхнул, или это первые аккорды гитары? Но вот в груди снова потянуло, колясь и цепляясь. И опять то самое: дзинь… вызывающее в его душе неподдельную тревогу, тоску и метания. Однако вечеринка катилась своим чередом с наступившими сумерками, кто-то на стол принес из дома пару свечей, осветив зыбкое пространство живым пламенем. Народ перешел окончательно на певучие медляки и даже сместился чуть в сторону от стола. И тут заиграла по серьезному гитара. С переливами, навзрыд… трогая сердца многих. Даже ди-джей остановил музыку, и все плавно переместились обратно, поближе к плачущей о жизни гитаре, и Валька запел… Яшка с такого язык проглотил, впадая в транс. А вообще Валентин когда-нибудь пел? Что-то он не припоминал о таком моменте в своем небольшом прошлом, но, судя как умело бархатистый голос сплелся с аккордами гитары, это было не впервой. Выходило красиво: старший играет, младший поет этаким сияющим дуэтом. И когда после романса наступила оглушительная тишина, кто-то выкрикнул из толпы гостей: — Ой, смотрите, а за речкой-то пожар! — Валерка, там же вроде как ваш дед живет? — подхватили голоса со всех сторон, и толпа дернулась за ворота, облепляя небольшой выступ, с которого как на ладони виднелись огороды и дома раскинувшегося с другой стороны речной долины пригорода. И даже тут началось более чем странное. Если Валера со своими друганами сразу мотнули с вечеринки до пожарища, запрыгивая кто на мотоциклы, кто в машины, прихватывая с собой всех желающих. Тем же, кому не хватило место, сорвались за ними вслед, побежали под горку к видневшемуся в светлых сумерках ярко освещенному мосту. То Валька и Сенькой даже не пошевелились. Один только буркнул скупо под нос: “Началось…” а второй, опрокинув в себя не глядя стакан с недопитой водкой брата, даже не поморщившись, лишь согласно кивнул, что, мол, ага, понеслась родимая. Двор быстро опустел, вокруг валялись разбросанные вещи, опрокинутые стулья, даже та самая гитара, что только несколько минут назад привлекла к себе столько внимания. Кто-то зацепил томатный сок, и теперь он, разлившись по белоснежной скатерти, липкими каплями стекал на траву. Незыблемой осталась только их троица, торчащая, как и прежде, в самом углу длинного стола. — Хм… — начал было Яшка. — А мы что, не пойдем? — А зачем? — пожал плечами Валька. — Ага, хорошо сидим, — поддакнул Сенька, протягивая Якову полусладкое вино в граненном стакане. — Попробовать хочешь? А то смотри, взрослые вернутся, не разрешат. — Ну как же, там же кто-то кричал про дом деда Никифора… — засуетился Яшка, пытаясь встать, но Валька лишь перехватил его грубо за запястье и рывком усадил на стул обратно, мол, не рыпайся. Сиди и наслаждайся вечером, тем более под шиповником застрекотали по тишине так певуче сверчки. — Да что происходит? — не вытерпел окончательно Яков, тем более руку не отпустили, даже когда он поджарым задом снова оказался на деревянном стуле. — Это не дом деда Никифора горит, — выдал ему Валька скупо, видно, что нехотя, и так, сквозь зубы. — А чей тогда? — у Якова совсем округлились глаза и вместе с ними окончательно закружилась голова. А вообще, откуда они знают? Чье хозяйство полыхает? Они что, сами чью-то хату подпалили? А теперь прячутся от всех, типа отрабатывают алиби? — Ага, точно не его… — весело поддакнул Семен, а после выдал такое, отчего у Якова поплыло окончательно все перед взором. — Это твой дом, вернее Глафиры Степановны. “Идиот…” — сквозь сжатые зубы рыкнул на него Валька, а после навалился на вырвавшего руку, вскочившего Яшку. И откуда столько силы в таком недокормыше воробье взялось? Но хоть тут Сенька не сплоховал, заблокировал с другой стороны, гася взбрыки Якова на корню, словно мелкую испуганную пичугу поймали в крепкие хитроумные силки. — Да что такое, совсем ополоумели?! Там моя бабушка и… В ушах зазвенело отчаянно, загудело, отдаваясь всепоглощающей болью в груди. И стало просто невмочь: ему надо туда на пожар, в дом, потому что там его сердце, его душа, его жизнь, и, возможно, там его бабушка Глаша или… Яшка напрягся изо всех сил, но где там, против двух более сильных и взрослых соперников выстоять на смог. Его отчаянный порыв смяли, а после силой уронили обратно, прямо на стол, цепко продолжая держать за руки, навалившись сверху. В груди заболело так, что сперло дыхание, и на все пространство разлилось, заполоняя долину, город и все с ними, накрывая до горизонта: Дзы-ы-ынь! Яков задыхался, он что-то выкрикивал в беспамятстве, и даже не понимал, а вернее, не слышал, что ему на этого отвечали спокойные как никогда Валентин с Семеном. Его голову заполонило это дребезжание. А из груди выкручивалась нечто враждебное, словно по больному, по живому вырывали саму его сущность. Это напоминало страшный ночной нереальный кошмар. Когда колотишь врага со всей мочи, а он словно ватная кукла спеленывает тебя, не чувствуя ударов. Тело накрыло судорогой и по всему Яшке разлилась, расцветшая во все стороны, непроходимая безысходность. Бабах! Взрыв за рекой оказался такой силы, что даже у них задребезжали стекла, и на миг всю округу залило светом, как при вспышке яркой молнии во время сильнейшей грозы. Струна в груди натянулась до предела… Дзинь и… порвалась. Яшка болезненно выдохнул, поняв, что во время неравной борьбы с друзьями просто задержал дыхание. Так вот почему болело и кружилось перед глазами? А он уже напридумывал, навертел у себя в голове того и этого. Он обмяк и почувствовал тут же, что парни его отпустили. Что они и сами выжаты как лимоны, сползли с него, распластанного на столе среди соков и остатков от салатов по обе стороны, устало упав на скрипнувшие под ними стулья. — Вроде получилось… — сквозь зубы еле проскрипел Валька. — Ага… по ходу, если только он не помер, дергаясь в агонии уже под нами, — проворчал в ответ недовольно Сенька. — Вы, вы! Да я в жизни вам не прощу, если моя бабушка погибла в этом огне! — прорычал Яков, резко отталкиваясь от стола и поднимаясь, грозно сжимая кулаки. — Не прощай, делай как считаешь нужным, — теперь уже и Семен потянулся за водкой, не наливая, намахнул прямо из горла. — Да ничего с твоей Глафирой Степановной не сделается, она либо у соседки, либо у деда Никифора, либо еще где, но точно вне дома — это, как я понял, одно из условий. И я тебе скажу, ангел-хранитель у нее то что надо, не чета твоему, ни разу не подвел. Хоть я в них и не верю, впрочем, как и в чертей. Яков, злясь, так и не догонял ситуацию в целом. О чем они вообще? Видно он этот вопрос произнес вслух, так как Валентин тут же ответил: — Может сначала выслушаешь нас, пока вокруг никого, а потом будешь обвинять во всех смертных грехах? — Ага, в том огне даже ваши куры не пострадали. Все пеструшки с петухом выжили, точно-точно! — поддакнул Сенька. И Яшка разозлился окончательно: — Это вы, что ли, мой дом подожгли? Почему и нет? Вполне себе рабочая идея. Оба вертелись вокруг него и хозяйства бабушки Глаши, может чего и удумали или какую злобу глубоко в душе затаили. Хотя с чего бы? Но кто его знает! От такого откровенного бреда Валька глаза вылупил на Сеньку, а тот, поперхнувшись новой порцией водки, зачихался, а после начал безостановочно ржать. Ситуация становилась еще бредовее. Они тут торчат втроем в безлюдном дворе, и, пока весь их пригород пытается потушить пожар, говорят о какой-то неимоверной чуши, словно решили обсудить фантастический роман-боевик с детективным уклоном. — Прекрати ржать! Сам-то? Что ты тогда мне выдал в лицо и чуть рожу не начистил, когда я в очередной раз Яшку пас? А? Что я по мальчикам с педофильным уклоном! Надо ж было такое только удумать. Скажи, что не говорил подобное, а?! Сенька, продолжая ржать, согласно кивнул всклокоченной головой, мол, было дело, не отрицаю. — Может быть перестанете ересь нести и все мне расскажите, как есть? — заговорил раздраженно Яшка, метая глазами искры злости сверху на сидящих по сторонам от него устало веселящихся друзей. — Я не маленький и мне уже пятнадцать лет, как никак! — Ага, — вытерли слезы из глаз и глянули так, что проняло до жопы. — Пятнадцать, для меня твои пятнадцать уже в третий раз, а для Вальки вообще в четвертый! И учти, все — еще на раз не получится отмотать по новому кругу, твое окно треснуло, когда мы с Валькой через него в последний раз пролезали. Что? Яков сначала взвинтился, совершенно не понимая, что к чему, а после уже сам упал на стул. И теперь его за руки никто не хватал, тем более запястья стали ныть, проступала краснота, которая завтра явно будет отливать во все стороны синяками. Треснуло? Значит ему не почудилось, а что тогда обозначает звон в ушах и эта непонятная боль в груди, в которой сейчас словно что-то окончательно лопнуло и разлилось. — Все так, — замялся Валентин и, подняв руку, попросил Семена замолчать со своей правдой-маткой и к месту и без. — В этом пожаре единственный, кто сгорает, это ты, Яшка, и, если быть точным, даже не так. Ты исчезаешь перед самым взрывом в бушующем пламени. Я… — Валька рвано сглотнул, но после все же неохотно продолжил: — …Я сам видел, а потом ему показал, когда Сенька мне не поверил. Впрочем, он еще тот упертый малый. Сенька в ответ, поддакивая, только кивал. Но Валька полез за пазуху и вытащил оттуда порядком измятую местную газету: — Читай сам, а главное дату посмотри. И поверь, мы не врем. Хотели бы соврать, однако это не проходит. Яшка глянул на цветастый свернутый в несколько раз, как ему показалось, глянцевый журнал. Когда это в таком захолустье, как у них, стали выходить столь качественные издания, словно в Москве? Но главное не в этом, с помятой, изжульканной страницы… на него смотрел он сам. Эту фотографию Яшка не очень любил. В его понимании он был там зеленым, смешным, издерганным, несерьезным, с тупо выдавливающим улыбку на камеру выражением рыла. Надпись звучала однозначно “Школьник трагически погиб во время пожара!”, а дальше на целую развернутую страницу подробная статья обо всей этой яркой трагедии. Яков, читая четкие строчки, не мог поверить собственным глазам, а как глянул на дату, так и вовсе вспотел. Газета была за июль, да и числом, словно ее напечатали в будущем, как минимум, после недели трагических событий. Он таращился на свое лицо, тупо улыбающееся с фотографии, и не понимал — как такое вообще возможно. Очередной розыгрыш с подставой? Но вот изображение поплыло и волшебным образом пропало совсем, теперь там торчала обширная статья о садоводстве в Среднем Приуралье, а сама заметка о пожаре превратилась в несколько обрезанных предложений, в которых черным по белому скупо звучало: “Никто не погиб!” Даже как-то стало неуютно, не оправдал ожиданий Яшка газетчиков, выжил, сволочь, обломав такую сенсацию для местной газетенки на корню. Жаль, жаль, он все еще жив: дышит, почитывает странные статьи в нереальных журналах-газетах и просто офигивает. Он протянул изменившуюся газету Вальке и тот обрадованно заулыбался, размашисто хлопая по плечу Сеньку. И после Валентина как прорвало, и он, наконец, заговорил, не останавливаясь обо всем, в подробностях и мелочах, что произошло, и как оно наболело, когда Яшка якобы исчез у него на глазах. Из этого путанного рассказа-небывальщины все сводилось к тому, что он в первый раз не углядел за ним и, когда вспыхнул пожар, Яков вбежал в горящий дом прямо на его глазах. — Я хотел было рвануть за тобой, чтобы остановить, и… не успел, далеко оказался от ворот. Ты у меня на подкорке отпечатался. Пламя бушует, а ты стоишь посреди него и смотришь недоуменно в мою строну. Мол, зачем вообще я к тебе бегу и… Взрыв! Меня тогда знатно отбросило, ладно хоть не убило. Знаешь, эксперты-криминалисты каждый раз от тебя ничего не находят: ни косточки, ни клочка одежды. Потому что я правда видел, как ты в последнюю секунду перед самым взрывом вдруг растворяешься в пламени, словно исчезаешь в никуда… Раз — и тебя нет. Валька налил себе стакан томатного сока, жахнул сразу половину, видно для храбрости. А после вновь начал рвано рассказывать. Какой это был самый ужасный год без Якова. Бабушка Глаша винила в его смерти только себя, что не углядела за единственным внуком. Она и с сыном своим поругалась по полной из-за этой трагедии, а после к самой зиме слегла, и как бы дед Никифор ее не выхаживал, забрав к себе под крышу, при первом снеге и похоронили. А после и он чахнуть стал, прожив без своей первой любви только до лета. — Для меня дед порой куда ближе родителей был. Они-то что, на пьянки-гулянки, в отпуск на море, а меня к деду Никифору под бок, вот он и нянькалася вместе с твоей бабкой Глашей, впрочем, с Валерой так же было. Ну вот я, когда с кладбища шел после похорон деда, и этак херово мне стало на душе, что, проходя мимо так и оставленного пожарища, решил: была не была. Чего я теряю? Да ничего по сути! От вашего дома только одна стена осталась и твое окно. Удивительно все всмятку и в щепки, а оно даже не треснуло и не обуглилось, как новое: ни пылинки, ни соринки, ни копоти. Ну вот я лестницу у деда взял, приставил и полез. Идиотом себя чувствовал, вообще, полным непроходимым кретином! Увидь кто со стороны, сказали бы точно, что я умом тронулся, и… Вторая часть от томатного сока ушла гулко в глотку, и Валька налил себе еще. Сенька предложил ему водку, но тот только от нее отмахнулся, бурча, что она для него теперь как вода стала — совсем не втыкает. — Ты не понимаешь, я с той стороны, когда оказался, чуть с крыши не улетел от навалившегося шока, так как очутился будто в опьяняющем сне… Все в порядке, словно и не было пожара. Дом, дерево напротив него, что тоже из-за огня обуглилось как стояло зеленым, так и стоит… шумит. Вечер ранний, и дед ходит сбоку, живой, здоровый, что-то веселое кричит хлопочущей по хозяйству бабушке Глаше про ее шастающих у него во дворе наглых курей. Это было как… бред, нереальность, параллельный мир, я вернулся на год назад, словно мне дали второй шанс. И… — Он его смачно просрал, упустив тебя из-под носу, — добавил задушевно Валентину под руку, издеваясь, Семен. — А кто на меня полез? А? С тем самым бредом про геев и педофилов? — грозно свернул очами в его сторону Валька. — Скрутил боец справедливости руки, и что? Профукали! И Яков снова оказался один в огне. — Ну я ж не знал… Ты странно себя вел, пас его везде, словно он томная девица на выданье. И девок у тебя не было до этого ни одной. Но я же послушал тебя сразу, как только ты про сестру Толика рассказал, чтоб я с ней не мутил, — попытались оправдаться, как могли. — И что? Все равно Анатолий на тебя бочку катит! И все потому? Потому как в первый изначальный виток ты с его сестрой по пьяни все же переспал. О как?! Яшка аж сморгнул — однако было дело, только не совсем понятно: где и когда. — Если что, где мы и совершаем, потом все это волнами расходится вокруг, задевая всю тонкую сущность мира, прошивая пространство насквозь во всех параллельных мирах. Как круги на воде перекрываясь друг с другом, вызывая зыбкую рябь. Я вот даже до конца не уверен, Яшка к нам сам из соседних миров приходит, или мы свой покинули в поисках его… — Погодите, — влез Яков между пыхтящими от усердия доказать ему запредельную невидаль дружбанами по жизни. — Если вы якобы знали, когда дом взлетит на воздух… То зачем вообще было меня пасти?! И потом, развели тут секретов вокруг, могли бы прямо сказать: что да как. — Про что? Ты и сейчас до конца не веришь, какие бредни мы на пару с Сенькой тебе втолковываем. Разве нет? Не отрицай, по роже все видно, — возмутился Валька. — И потом, всегда по-разному это происходит. Не время, не день, не даже причина ни разу не совпали. Единственное условие в этот момент бабы Глаши не было дома, и ты всегда оказывался там один… А так, судя по Валькиному рваному рассказу, выходило следующее. В первый раз была неисправна газовая колонка, и она взорвалась по раннему утру, когда бабушка Глаша на базар ушла. Во второй раз молнией шибануло в сухую грозу прямо в полдень, откуда прилетело, никто так и не догнал, и почему-то громоотвод просто не сработал. Глафира Степановна в тот момент в центр города ездила, с пенсией свои дела утрясала. В третий где-то ближе к вечеру сосед Кузьмич, что живет через огород от деда Никифора в старом доме, пьяным шел, цыгарку курил, под забор к ним завалился и сухую траву ею поджег рядом с угольным сараем. Ему хоть бы хрен — даже ожогов не получил, лишь проспался, и вышел чумным к народу, когда рядом над головой бомбануло. Бабушка Глаша в это самое время на другом конце улицы лясы у подруги в гостях точила… — Ну а в четвертый… — Валька замялся. — Сейчас добежим и узнаем, но, как видишь, практически случилось все ночью. В статье до этого момента всегда менялись лишь дата и время. Но каждый раз писали, что ты погибал. — Это еще что, — перебил его браво Семен. — Когда он меня в первый раз взял на слабо и протащил через твое окно по пьяни, то вообще ничего не произошло. Стояла осень, и я про Вальку подумал, что он того, совсем умом поехал окончательно. Еще бы торчать на том несчастном подоконнике на потеху проходящего мимо народа было откровенно не сахар. Но он мне тогда сказал, что не тот сезон и все впустую, надо год выждать, и взял слово, что, как только грозы в силу войдут, я пролезу с ним снова. И ведь, шельма, не отстал, буквально за шкварник туда втащил по приставной лестнице. А когда мы оказались с другой стороны… Во я прифигел! А тут еще на нас его дед налетел с крапивой на перевес: живой и, сука, такой здоровый. Так отжарил по задам и спине, что только держись. — За что? — выпучил глаза Яшка, окончательно не веря всему этому бреду. — Он посчитал, что мы у бабы Глаши самогонку решили украсть и упиться вусмерть. Она, когда уходит из дома, обычно только твое окно оставляет открытым на втором этаже, дабы духоту под крышей разогнать, вот нам и влетело, — устало пояснил Валентин, а после еще и Семена подъебнул, причем так емко и под дых: — Но Сенька все равно все испортил. Мало того, что таращил на всех глаза как полоумный, разве что руками не щупал — не верил, что все происходящее явь. А когда ты появился живым как ни в чем не бывало, так и вовсе окосел. — Это было нереально, вот я и… — замялся Сенька. — Просрал тебя, Яков, в который раз, — поставили четко диагноз. — Он был рядом, а после раз и пропал, как не бывало. Зато я, как и ты, узрел, как он исчезает перед самым взрывом в огне, и этот кусок газеты. Ты же мне его показывал до того, как через окно протащить, и что? Я его видел пустым листом оберточной лощенной бумаги, и не более того, а как приобщился — прозрел, — сказали основательным тоном. Ага, как себя не похвалить, Сенька всегда был такой. — Прозрел он, мне из-за тебя пришлось учиться в одиннадцатом классе три года подряд, — наехали мощной волной. — И что? Мне два, я даже алгебру подтянул! — слабо оправдались. — Хотя в ней раньше вообще ни шиша не понимал. — А в химии что? Как был полным дубом, так и остался! — Валька беззлобно отмахнулся от Сеньки в последний раз и замолчал. Теперь словно три филина, нахохлившись, торчали за столом в полной тишине. Каждый по-своему переваривая ситуацию. Там огонь, судя по всему, уже догорал, пожарные машины с мигалками и сиренами, усиленно бибикая, неслись в сторону потухающих углей. Но иногда все же гул и крики долетали волнами даже сюда, правда тихо, словно некий еле различимый отпечаток. — А сам ты что помнишь из последнего года, а? — прервал их молчание первым Валька. А действительно, что? Все казалось безжизненным и серым, мать, до того никогда не хворавшая, не вылазила из больниц. Отец совсем иссох и измотался, порой его не замечая… И Яшка вдруг серьезно задумался. А он этот год как вообще жил? Школа отражалась в памяти бесконечно сизым пятном, ни одного светлого просвета. Что там было? Вроде ходил на занятия, делал порой домашку и даже на контрольных сидел: писал, сдавал, получал какие-то оценки. Но вот как закрывал летние экзамены, не помнил. Память на этом месте шалила и подкидывала какие-то не то нарезки, не то обгрызки. — Мать сильно болела… — выдал он самое шокирующее. — Бабушка Глаша рассказывала… — через силу выдал нехотя Валька. — Что после того пожара у нее от стресса и пережитого ребенок умер в утробе. Она беременная оказалась, и ее девочка так и не родилась. Так что, Яков, как бы ты себя никчемным не считал, и не отрицай этого, мы же с Сенькой все видим и знаем. Ты оказался жизненно необходимым для нас всех. Неоспоримой составляющей нашего общего счастья. Год без тебя оказался просто кошмаром наяву. И для меня, и для Сеньки. Он вообще пошел вразнос и с девками, и со спиртным, допился пару раз до того, что чуть в петлю не влез от непонятной же ему самому безнадеги. Валька, когда все это рассказывал под кивки смурного Сеньки, неотвратимо прошивал Яшку нечитабельным взглядом. — Я вообще считаю, что каждый человек крайне важен и он для чего-то приходит в этот мир. А теперь пойдем, дело уже сделано. — Он встал из-за стола первым и к своему удивлению услышал от Яшки робкое и неуверенно во след: — И что мне теперь, как быть?.. — Жить. Как я тебе уже говорил, выучись, поступи в универ или в институт после школы. А мы тебе поможем во всем: хоть голубятню забабахать, хоть по предметам подтянуть. Только скажи! — Валька обернулся к нему полу-боком, и Яшке на секунду показалось, что он действительно куда старше, чем выглядит. — А сами вы что? — Снова в одиннадцатый класс… У-у-у… — взвыл печальным медведем Сенька, неуклюже поднимаясь следом. — Это кошмар наяву, когда знаешь, что должно произойти и как все случится. Вообще жесть. А главное, по большому ситуацию — хрен не исправишь, словно в пространстве есть определенные вехи и точки, которых избежать крайне сложно. Или плата такая, что на сто раз еще подумаешь — стоит ли. И это ему выдал простой как оглобля Семен? У Якова глаза снова распахнулись с небывалого во всю ширь. — Зато подтянешь то, что с предыдущих разов не смог, — заявил ему веско Валентин. — И вообще, давайте я выгоню отцовый мотоцикл с коляской, а то что-то пехом тащиться по темноте не сильно охота. Так и поступили. Естественно, как бы Яшка не упирался, его, как нежную городскую принцессу, посадили в ненавистную люльку. Еще бы теплым пледом сверху прикрыли, чтобы не простудить. — Ну уж нет. — Сенька, взявшись везти рыкающий утробно старенький Урал, оказался непреклонен. — Вот завтра наступит, и тогда посмотрим, а то вдруг не удержишься, свалишься. И пропечатают тогда в новостях, что ты, как последний трезвый дурак, упав с мотоцикла, свернул себе шею до смерти. Валька устроился сзади него, цепко обхватил Сеньку за мощный торс рукой, браво скомандовал: — Погнали! И они поехали с ветерком. В голове у Яшки хоть и был полный сумбур от услышанного, но в ушах уже не звенело, да и боль в груди угасла, словно то, что осталось от порванного, свернулось там уютно клубком, запеклось, обрастая мягкой шерстью. Верил ли он этим двоим — трудно сказать. Вот увидит собственными глазами и тогда… решит, что к чему. Валентин, перекрикивая мотор, на всю округу обещал стать писателем и первым делом накатать великий труд про их непростые приключения этим грозовым душным летом. Семен привычно отмахивался от него, мол, все равно никто не поверит, и кричал в ответ, что Вальке с его замудренными мозгами проще выучиться на инженера или архитектора. А Яков, слушая их веселую перепалку, все еще не мог свести концы с концами. Когда подрулили к пепелищу, там уже ничего не осталось, даже мифической стены с Яшкиным окном в бесконечное лето. Теперь пойди докажи, что парни все это не придумали на пару и не навешали младшему другу отборных макарон на оттопыренные по юности уши. — Ну что, пацаны, снова озорничаете? — раздалось под их боком весьма задумчивое, и Яков, когда обернулся на эту брошенную фразу, аж вздрогнул с тяжелого прошивающего взгляда дяди Фомы. — Надеюсь, теперь в последний раз… — выдали в побелевшие лики Вальки и Сеньки, а потом сразу ушли, как только к Якову на шею бросилась зареванная баба Глаша. — Господи, родненький, живой! Я уж не знала, что своему сыну по телефону говорить, как звонить… что рассказывать. Ведь твоя мама сейчас в положении, сестренка у тебя будет, Яшенька. И я снова во второй раз стану счастливой бабушкой. Его обнимали, тискали, утапливая в мягкость пышных грудей, зацеловывали, продолжая плакать от радости. А за бабушкой Глашей стоял дед Никифор и украдкой вытирал выступившие слезы. Мозг Якова реагировал слабо. Про что только что бабушка ему сказала? Мама ждет ребенка? И чего ему друзья там недавно втолковывали? Да, кстати, а где они сами? Яшка заозирался… но где там, как в омут ухнули, пропав с концами. — Бабушка, а где Валька и Сенька? Они меня сейчас на мотоцикле дяди Сергея подбросили. — Какие Валька с Сенькой? — не поняла чистосердечно та. — Ну, как какие? Валька, внук деда Никифора, и… Сенька… — сглотнул рвано Яшка, еле соображая, и что вновь произошло не так? Мотоцикл вот он, правда теперь на нем сидит другой молодой парень, и, как понял Яков, наверняка это тот самый неуловимый Валерка. — Сын… дяди Леши, — последнее он уже выговаривал, подозревая и прозревая. Да все “не так” и с этого момента у него начался новый отсчет, и теперь все в жизни станет совершенно по-другому. — Ты что-то путаешь, Яшенька. У моего Никифора только Валерка из старших внуков, он недавно из армии пришел. Разве ты с ним на покосах недавно не встречался? — Бабушка завертела головой и, увидев сидевшего на Урале, обрадовалась. — Да вот же он! А у Леши лишь девки на выданье, да в школе твоего примерно возраста. Тебе что, какая-то приглянулась? Вот так раз. По ушам резануло “моего Никифора” и это: словно он всю свою сознательную жизнь куролесил неизвестно с кем. Ага, с выдуманными друзьями, али вообще с призраками. Вот это поворот. С кем же он тогда каждое лето напропалую баловался, плавал, играл, шастал по всем закоулкам любимого городка? К кому сбегал каждый раз, распахивая свое окно во всю ширь, топая босыми пятками по раскаленной крыше? Кто они были? Если вообще существовали в его диком подростковом воображении? А? — Да нет же… — начал было подбирать слова Яков и тут снова узрел дядю Фому, притулившегося с краю не пострадавшего соседского забора. — Погоди, я только… Но бабушка, цепко проследив куда Яшка смотрит и на кого, знакомо пришикнула, как на заигравшегося котенка: — Так ты с колдуном местным, что ли, водишься? Смотри, вокруг него все собираются ненормальные, даже мальчишки. — Какой колдун? — не понял Яков. — Разве наш конюх Фома — колдун? — Ну а кто он? Коновал — одним словом, — брезгливо проворчала хмурая Глафира Степановна. — Все бабы его оббегают десятой дорогой, как что ляпнет вслух — так все и сбудется. Бояться сглаза, да и старики за спиной крестятся. А вот молодые пацаны липнут. Еще бы, кони, кузня, что не спроси про: охоту, рыбалку, природу, лес, горы — все знает. Да и как заводчик лошадей он с опытом, не отнять. Ведь не зря его отец цыганом был. Так что как есть, поэтому и колдун. Как Яшка от заботливых рук бабушки выпутался и сбежать умудрился, сам не понял. Но тут и соседи подскочили, галдя вокруг. Милиция-таки подкатила с расспросами после того, как задержалась где-то в пути. Да и пожарные стали лениво сворачивать оборудование. Нагнал Яков дядю Фому уже на самых выселках, еще немного и лес пойдет кучный, крепкий, а там и до пастбищ в верховья рукой подать. Разгульный край с зелеными спелыми травами для коней самое то. — Дядь Фом! — крикнул со всей мочи, аж в ушах зашумело, правда тренькать, как раньше, не стало. И конюх-колдун, или кто он еще по умудренному мнению бабы Глаши, остановился, учтиво его поджидая. А то до этого, как бы не бежал за ним Яшка в горку, догнать так и не мог, все впустую. Хотя вроде дядя Фома и не спешил особо, просто шел уверенным быстрым шагом, а поди ж. — Ну чего тебе, озорник? Жив — радуйся! Яшка впился в его рукав старенькой куртки цепкими пальцами — вдруг уйдет, так и не ответив. Испарина проступила на его лике и шее. Совсем он запыхался с непривычки, бежать по такой гористой местности, привык у себя в мегаполисе, где все ровно как блин до горизонта. — Но они же были? — Кто? — С хитрым прищуром глянули прицельно на Яшку. — Валька и Сенька… — с придыханием бросили вслух. — М-м-м, вот как их звали, — усмехнулся дядя Фома, а после, взлохматив непослушные волосы Яшки заскорузлой рукой, отступил от него в сторону, с легкостью выпутывая свой потертый рукав из его дрожащих рук. От него пахло сеном, зерном и, как ни странно, чем-то металлическим, маслянистым… — Мировое пространство подобных игр не терпит. Ушли они к себе, то, что хотели выполнили и ушли. А ты береги свою жизнь, Яков, не всем дают отыграть ее заново, — выдали Яшке в лоб и снова в горку потопали. И как не бывало между ними странной беседы. — Дядь Фом, а я их еще встречу? — крикнул Яшка вослед, уже ни на что не рассчитывая и не надеясь. Но ответ, как ни странно, пришел. Дядя Фома вновь остановился и даже обернулся к нему. Выглядел он в этот момент каким-то слишком молодым, странным и незнакомым, словно не от мира сего: — Может и встретишь, ночью к знатному костру кого только не приносит. И чего в этот сезон гроз тут не бывает. Урал святое место, и вся земля вокруг него не хуже, энергетическими потоками так и пышет. — Он перестал прошивать замершего Якова нечитабельным взором и, огладив волосы теперь уже себе, словно упорядочивая в голове мысли, запрокинул лик вверх, разглядывая высокое ночное небо. Ставшее в этот момент не по сезону изрядно темным, словно август уже, а не июнь. Там, на верху, щедро вызвездило мерцающими далекими галактиками и огнями чужих светил. Минута молчания растянулась. Яшка ждал, а дядя Фома словно собирался с мыслями, как будто раздумывал: говорить или нет. А потом все же опять опустил прошивающий взор в щуплого робеющего перед ним Якова. — Ты бы домой шел, рассвет уже не за горами, да и бабушка тебя вновь потеряет, побереги ее здоровье и нервы. Ей они точно еще пригодятся, тем более с таким непослушным внуком. — Но вы ведь не все рассказали мне как хотели. Разве не так? — вот тут Яшка отступать был не намерен. Если не дядя Фома, никто ему больше совета не даст и ничего точно не подскажет. Стиснул кулаки и даже представил, а как поступил тот же Валька на его месте или Сенька. — Вот же ж упертый, ничему тебя жизнь так и не научила. Хотя изволь, коль это твое сердечное желание. — Дядя Фома двинул обратно в сторону замершего Яшки и с каждым шагом к нему становился более задумчивым и неуловимо жутким. Так двигаются животные, плавно, неотступно, словно выбирают и загоняют очередную жертву в смертельный угол. И как было Яшка не хотел сбежать от надвигающегося на него дяди Фомы, устоял, не дрогнул. А тот, подойдя впритык и положив тяжелую длань на его узкое юношеское плечо, вкрадчиво заговорил: — Вот отучишься в школе, станешь инженером, а может строителем или архитектором. Кто его знает? Будущее до последнего не определено. Вернешься к нам в город и на забытом пепелище отстроишь свой новый дом. И может твое окно в лето, Яшка, откроется для тебя еще раз. Ты только это… крышу тогда задом не продави, все ж не легким пацаном к тому времени поди уж станешь. Хотя, как знать… как знать. Надеюсь, про голубятню-то не забыл? Разве ты этого не хотел, не желал всем сердцем? А нужное окно и там можно сробить, главное, что ты сам в этот процесс вкладывать станешь и как. Так что все только от тебя зависит: захочешь ты этого в своем близком будущем или отложишь на потом во взрослую жизнь, если не на всегда. Фома снова отстранился от Яшки и, уже уходя, бросил прощальное через плечо: — Мы сами выбираем свою судьбу и строим собственную жизнь, Яков. По-другому не дано. Тебе же для решения, думаю, года хватит. Дядя Фома уже скрылся, а Яшка так и стоял на ночной дороге, смотря расфокусированным взглядом на мерцающий звездный небосвод, который вновь перестал быть по августовски темным. Это лето, действительно, стояло знойным и жарким, даже ночи не приносили особой прохлады, давили непроходимой духотой. Валька и Сенька… какие они тогда будут? Когда он вновь откроет это самое окно в своем будущем из нового дома или из голубятни. Постаревшими и уставшими, прожившими свою жизнь, там, в параллельных мирах, так похожими на его? Или такими — какими он их запомнил сейчас, но тогда придется в срочном темпе уговорить деда Никифора подсобить ему с голубятней. Главное, чтобы в ней оказалось подходящее широкое окно с уютным, насиженным подоконником. Да проще было сначала вырасти и стать взрослым. Но ведь у Сеньки с Валькой же получилось подарить ему шанс на жизнь еще раз, разве нет? Чем же он хуже? И чем дальше Яков смотрел на подмигивающие ему звезды со светлого небосклона, тем сильнее крепли его воля и осознание — ничем. Конец